На изломе времен всегда встает вопрос о человеке, пересобираются составляющие этого понятия. Сегодня перспективы человека представляются наиболее туманными, чем когда-либо. На фоне концептов пост и транс гуманизма, тотальной цифровизации и истончения экзистенции субъекта открываются порталы для мечты, воображения и утопического конструирования. Думаю, именно к таковым можно отнести появившиеся этим летом в сети три эссе Антона Николаева. И можно предположить, что это только первая заявка на глубокое размышление о том, как пересобрать модель бытования чтобы «⁠вернуть утраченные вес и достоинство, смысл и свободу⁠».

 

  1. Шум, прозрачность и DIY (анти-Ильенков). ЦПА, публикация 3.06.26 https://centerforpoliticsanalysis.ru/position/read/id/shum-prozrachnost-i-diy-anti-ilenkov
  2. Ковчег имени. Как наблюдение за бабочками побеждает Голема. Линии, публикация 4.08.26 https://lines.is/articles/kovcheg-imeni-kak-nablyudenie-za-babochkami-pobezhdaet-golema/
  3. Круглый философ на службе у цифрового концлагеря. ЦПА, публикация 5.08.26 https://centerforpoliticsanalysis.ru/position/read/id/kruglyj-filosof-na-sluzhbe-u-cifrovogo-konclagerya

 

Гроздь публикаций в сетях кажется продуманной и последовательной стратегией репрезентации утопического проекта, и в то же время скоординированного критического наступления на системы тотального контроля и логики цифровых алгоритмов. Базовый акт сопротивления – поэтичность иносказания и метафоричность притчи, утопический импульс манифеста. Ключевые метафорические фигуры предлагаемой модели мира — Хохотунья, Ковчег и Свидетель, скоординировано противостоящие Голему цифрового поворота. Все тексты объединяет общий орнамент паттернов и симптомов. Антон «⁠не описывает, а производит освобождение⁠» посредством текста.

 

Первое эссе «⁠Шум, прозрачность⁠” – виртуозное хулиганство, автор обращается к своему читателю: студенту, программисту-партизану. Это не абстрактная фигура, автора и читателя роднит локальный опыт альтернативной культуры, общее дискурсивное поле. Антон призывает не доверять академическому марксизму, который давно утратил ясность и свободу мысли в «⁠схематозах⁠» и культурных индустриях, производителях университетской схоластики. В этом тексте Антон пересобирает позицию органического интеллектуала в контексте расширения цифрового капитализма и форм контроля. Здесь возникает метафора, мифологическая форма Хохотунья – это именованная одним из видов чайки избыточная природа на грани нервного срыва, тело, материя, истина и субстанция, и, что может показаться на первый взгляд неожиданным, труд:

 

Субстанция (хохотунья): это свободный общественный труд, живая человеческая деятельность в её универсальности. Она обладает подлинной прозрачностью — совпадением сущности и явления в акте творчества (полета).

 

В своем третьем эссе «⁠Круглый философ⁠» Антон также упрекает одного из ведущих академических исследователей и критиков цифровых алгоритмов Пасквинелли в неорганичности и предательстве интересов пролетариата.

 

Не остается сомнений, что персональный крестовый поход Антона — продолжение пролетарской борьбы. От этой священной коровы сложно отказаться. Она питает искрометную критическую полемику, в ее честь весь карнавал разоблачительного веселья. Без нее сложно конструировать полноценную утопию.

 

Поэтому мне бы хотелось оставить в стороне очевидно актуальную, горячую линию критики цифровых информационных полей, прозрачности интерфейсов, стратегий академического контроля и сфокусироваться на линии труда. В проекте Антона Николаева Хохотунья, Ковчег и Свидетель – проводники, агенты, призванные автором чтобы изложить авторский концепт труда и творчества, или творчества и труда в их утопической совокупности. Свою программу переосмысления труда Антон Николаев излагает на Линиях.

 

Формально эссе «⁠Ковчег имени⁠», — это рассказ о полевых исследованиях новосибирского энтомолога Олега Ругаева, оно иллюстрировано его прекрасными фотографиями бабочек. Ругаев особо никого не ругает, немного недоволен методологией Щедровицкого, с которой ему в далекие времена кибернетического поворота довелось столкнуться, но появление этого факта в тексте скорее происходит по замыслу автора. Центральная линия эссе – критика методологического «⁠схематоза⁠» и поэтизация опыта полевого исследования, которое часть притчи о Ковчеге имени и в то же время и Манифест Свидетеля. Ругаев воплощение и проводник фигуры Свидетеля. Он балансирует между наукой и искусством, являясь одновременно научным сотрудником и художником. Его роль – пограничник на линии между наукой и ветром в курумнике. Его выбор между Големом и Хохотуньей не обсуждается. Антон Николаев предлагает интерпретировать работу Ругаева не как научную деятельность по формированию баз данных и тотального цифрового контроля за реальностью, а как художественную, насыщенную символическими и сакральными смыслами «⁠форму экстремального интеллектуального артивизма⁠». Задача автора эссе сконструировать акт свободного труда как
«⁠эстетической и этической вспышки, восстанавливающей разорванную связь между субъектом и бытием⁠».

 

Кстати, оказалось невозможно сходу найти в цифровом океане энтомолога Олега Ругаева, но некоторых маргинальных платформах можно встретить автора под ником multifidum. Поэтому спасибо Антону и Линиям за публикацию его фотографий в открытом доступе. Фотографии отличает высокое профессиональное мастерство и качество. Можно не сомневаясь назвать Олега Ругаева классическим реалистом. Снимки точно фиксируют объект, рассеянный свет формирует мягкую моделировку, приглашая зрителя к созерцанию и разглядыванию деталей паттернов рисунка крыльев бабочки. Размытость фона исключает все побочные сюжеты. Это не тот отпечаток реальности о котором писал Беньямин в техническую эпоху, формулируя концепт фотографического бессознательного. Если говорить о фотографическом языке Олега Ругаева, он лишен характерных для модернистской фотографии аффектированных ракурсов и интереса к специфичности фотографического медиа. Вероятно, эти качества фотографий рассматриваются Антоном Николаевым как образец описания без идеологических интерфейсов. И в этом принципиальное отличие его Свидетеля от Наблюдателя Джонатана Крэри. В тоже время любопытно, что сам Антон проявляет повышенную чувствительность к языку алгоритмов цифровых медиа, виртуозно встраивая в свой текст гиперссылки и эксплуатируя логики цифрового архива в собственных литературных целях. Как искушенный пользователь и киберпанк со стажем, он выстраивает скрытые подтексты, запускающее путешествие по периферийным маргиналиям паутины.

 

Для экстремального интеллектуального артивизма не так важен формальный метод и visual studies институциональной художественной критики, их Антон пока не разоблачает в отличии от научных академических дискурсов. Искусство остается еще одной священной коровой, на которой стоит утопическое мышление. Для Антона важен не формализм, а кантианское возвышенное, в котором эстетическое чувство напрямую сталкивается с бытием. В эстетическом акте для Антона важнее категории внимания и узнавания как формы непосредственного взаимодействия Свидетеля с Хохотуньей. Но полагаю само понятие искусства достаточно широко и поэтому требует уточнения и критического переосмысления. В сущности искусство устроено по принципу материального архива, исключающего предмет искусства из повседневной среды и являет собой прототип информационного тотального архива. Не стоит на мой взгляд исключать интерпретацию искусства как сакрализации акта творчества, на основе которой выстраиваются иерархии труда и легитимизируется рабский и отчужденный труд, как лишенные вдохновения. Как об этом пишет Симона Вейль, имевшая в этом вопросе личный опыт. Интересно, что она, как и Антон Николаев, исходила из кантовской традиции в описании труда и особое значение придавала акту внимания.

 

Вероятно будет более продуктивно далее перейти от искусства к размышлению об освобождении труда. Следы этой сокровенной мечты человечества можно обнаружить уже в книге Бытия, где присутствует иерархия труда. Высший — труд как божественное творение. Рангом ниже труд человека в саду Эдема трактуемый как творческое развитие человека. Труд после грехопадения вынужденный, за пропитание и предполагает страдание : «⁠В поте лица твоего будешь есть хлеб…⁠» (Быт. 3:19). В метафорическом описании труда Антон Николаев ближе всего к труду в Эдемском саду, но настаивает на «⁠праве на ошибку, на боль и, прежде всего, на личную ответственность⁠». Антон использует метафору «⁠каторжного труда⁠», то есть пролетарского. Здесь также возникает некоторое противоречие, между мечтой о радости освобожденного труда, коммунистической утопии о которой рассказывали в советской школе и каторгой. Хотелось бы при возможности прояснить этот вопрос с Антоном Николаевым. Можно лишь предположить, что в логике мифологического повествования, в отличии от научного, такое противоречие не существенно и выстраивает преемственность между трудом полевого исследователя и пролетария. В отличии от индустриальной эпохи, когда каторжный труд пролетария производил машины, в информационную эпоху пролетарским может быть назван труд производителей информации. То есть всех нас в том числе, кто пополняет базы данных, создает тотальный архив и сам является сырьем для цифровых платформ. В этом смысле Олег Ругаев идеальный герой нашего времени, способный передать нам опыт отчужденного пользователя архива, защищающим от подчинения логике информационных потоков и обещающим возможность изобретения новых моделей труда. С этой мыслью автора очень хочется согласиться.

 

Для понимания утопии Антона Николаева важна фигура Ковчега. Он очерчивает круг личных связей и языки малых сообществ, выстроенных в логике семьи или племени. Строя свой Ковчег Имен, автор эссе тоже становится Свидетелем, фиксируя научную фауну новосибирских энтомологов, формы художественного поведения московских концептуалистов, “⁠круга заинтересованных лиц⁠” (термин Льва Рубинштейна). Это, как мне кажется, стратегии близкие к практикам самоорганизации, прямой цифровой демократии, демократическому конфедерализму и парламенту вещей. Ковчег — это не системы и не интерфейсы, это всегда семья, — «⁠человек с привязанностью обладает весом⁠», считает Антон Николаев. Его утопической программе еще требуются уточнения, хотелось бы большей научной ясности в ключевых вопросах. Хочется надеяться на развитие сюжета и продолжение публикаций. Не исключено также, что автор просто обратился к жанру утопии, как яркой литературной форме, чтобы очертить свою идеологическую позицию на текущий момент. И она останется в прошлом, но не только в цифровом архиве, но и в наших воспоминаниях, как уходящее лето.