Введение
Современное интеллектуальное пространство и сопряженное с ним актуальное искусство все чаще напоминают стерильную операционную, где субстанция бытия (природа) приносится в жертву «прозрачности» коммуникации. Мы существуем внутри глобального проекта, который можно условно назвать Големом. Это саморазвивающаяся система методологического контроля, во многом выросшая из амбициозных схем Георгия Щедровицкого и его наследников.
Голем обещает нам идеальные нейроинтерфейсы, безупречный дизайн социальных связей и цифровую свободу, но, к сожалению, за этой сияющей шторой скрывается бетонная стена алгоритма. Философская деконструкция этой машины является вполне самостоятельным эстетическим проектом.
В мире, где живое присутствие последовательно подменяется функциональным модусом, эстетика перестает быть вопросом украшения и становится вопросом выживания. Центральный конфликт эпохи разворачивается не между политическими партиями, как следовало бы из буквального прочтения знаменитого ленинского эссе с критикой эмпириокритицизма, а между «чистой схемой» управления и тем, что я называю Интеллектуальным Избытком.
Это спор о праве на ошибку, на боль и, прежде всего, на личную ответственность Свидетеля. Когда методология объявляет человека лишь позицией в структуре, она совершает акт аннигиляции материи. Адекватный ответ на этот вызов, как бы ни казалось парадоксальным, — таксономия, наука о классификации чешуекрылых, которая в нынешних координатах превращается в радикальный философский жест.
Это утопическая попытка построить Ковчег Имени в океане цифрового забвения. Истинная эстетика сегодня рождается не в галереях, а на высоте тысячи восьмисот метров, на продуваемом ветрами курумнике, где нет кнопок, но есть неопосредованная встреча с Природой. Этот текст можно назвать манифестом Свидетеля, который отказывается быть деталью интеллектуального робота и выбирает каторжный труд узнавания реальности. Это эссе вдохновлено общением с энтомологом и фотохудожником Олегом Ругаевым, известным в ЖЖ как multifidium.
Акцент делается не на творчестве Ругаева, а на реконструкции его мировоззрения. В Новосибирске энтомолог известен не только фотолетописями цветов, бабочек и природы, но и публичными лекциями для юношества о том, как правильно вести полевые дневники. Про его фотоискусство должна быть другая статья. В этом эссе мы больше сконцентрируемся на его рефлексии по поводу участия в семинарах Щедровицкого. При всем глубоком уважении к памяти Щедровицкого анализ полевой практики и материалов блога Ругаева дает возможность деконструировать его философский метод, безупречность которого в воспоминаниях Ругаева (и многих других) довольно-таки проблематична.
Эта схолия выписана из автобиографии Ругаева середины нулевых. Обратимся к этому отрывку, где мыслитель трактует другого философа.
Выдающийся и ныне, увы, покойный отечественный философ и методолог Г. П. Щедровицкий, <…> курс лекций которого я имел счастье и несчастье посещать, отделавшись всего месяцем неврастении, обратил наше внимание на то, что мышление состоит из ядер и рамок. Ядра — это объекты мышления, которые оно ставит в отношения друг к другу. Рамки — это заданные аспекты рассмотрения, правила игры, принятые для данного рассуждения (своими словами: чтобы не рассуждать: «В огороде бузина, а в Киеве дядька» — и не смешивать игры в шахматы, шашки и Чапаева). И что, увы, у подавляющего большинства населения мышление является ядерным и только ядерным, рамок никто не держит, и поэтому мышление бесплодно, так как порождает химер, составленных из несопоставимых вещей и аспектов. Так вот, мышление известных лепидоптерологических авторов сугубо ядерное: они имеют в голове какой-то верный признак, потом другой, потом третий, по мере того как те поступают из памяти (имеющей характер стека), и излагают их часто в произвольном порядке, не заботясь о том, чтобы было уточнено, на каком это крыле, на какой его стороне, у какого пола, в среднем больше или чаще по встречаемости и т. д. Мое мышление, когда я имел дело с переводимыми текстами, было чисто рамочное. Я следил, чтобы в тезе и антитезе говорилось об одном и том же, чтобы, если описан верх, был описан и низ и чтобы внешне все смотрелось серьезно и связно. За пределами своих случайных знаний я не принимал и не мог принимать никаких мер, чтобы все это соответствовало действительности.
Приступаем к деконструкции. Сперва разберем, потом снова соберем. Поехали.
Глава I. Аннигиляция материи и диктатура прозрачности
Фундаментальная трагедия методологического подхода, ставшего негласной религией современных элит, заключается в высокомерном отрицании натурализма. Для «архитекторов смыслов» природа — пластилин, а человек — досадная помеха на пути к реализации безупречной схемы «мыследеятельности». При изучении текстов их семинаров в глаза бросается, что методологи систематически забывают тезис Гегеля о том, что любая схема по определению ложна.
Наблюдая, как практика Щедровицкого и его учеников разворачивается в политике и педагогике, мы видим довольно тревожную картину: Коллективный Субъект последовательно вытесняет индивида, лишая его права на собственную неврастению и уникальный опыт. Отдельного упоминания в этом контексте достойна концепция невротических потребностей, оформленная психологом и театралом Ильей Кожухарем. Замечательный артефакт междисциплинарности!
Вернемся к нашему повествованию. В этой системе координат «прозрачность интерфейса» — это эвфемизм для тотального упрощения. Всё, что не вписывается в алгоритм, объявлено шумом и подлежит удалению. Но именно в этом «шуме», в пыльце на крыльях бабочки, в неровном дыхании исследователя, в хаотичной россыпи камней сибирского высокогорья и заключена истина бытия.
Когда искусство или наука соглашаются стать «интерфейсом», они добровольно идут на аннигиляцию своей материи. Голем боится Природы независимо от того, где он с ней сталкивается: за городом, в науке или в искусстве. Природу невозможно оцифровать без серьезной редукции. Голем методологии жутко страшится, что Свидетель может «соскользнуть в пропасть» или совершить акт немотивированного милосердия.
Система требует предсказуемости, но жизнь — это всегда избыток, это то, что всегда больше любой рамки. Метафизический Саяно-Алтайский горный узел, где советские, а позже российские лепидоптерологи годами собирали сравнительный материал, конкретизируя систематику под саяно-алтайскую агенду, не может быть поглощен этой идеологической машиной: лежачим полицейским на ее дороге становится знание, пропитанное личной ответственностью.
Сибирские энтомологи из куста Ю. П. Коршунова не просто оперируют данными — они живут внутри объекта своего изучения. Для методолога бабочка — это функциональный элемент экосистемы; для нас — чудо, обладающее Именем, которое невозможно заменить цифровым кодом без потери смысла. Борьба с аннигиляцией начинается с признания того, что мир сложнее наших представлений о нем, и эта сложность — не ошибка системы, а её высшая ценность.
Глава II. Акт Узнавания как стратегия саботажа
В пространстве тотальной цифровизации (ругаевские фотографии на iNaturalist в кругах натуралистов знамениты), где алгоритмы Big Data претендуют на предсказание наших желаний еще до их возникновения, научная классификация — таксономия — приобретает черты радикального перформанса.
Для Голема (так в рамках этого эссе будет озорно обзываться идеологическая машина методологии) мир — это ресурс, инвентарный список объектов, лишенных внутренней ценности. Однако для Свидетеля познание начинается с Акта Узнавания. Это событие не имеет ничего общего с механическим считыванием штрихкода. Когда исследователь на высоте тысячи восьмисот метров идентифицирует редкий вид чешуекрылого (например, алтае-саянскую Boloria roddi Kosterin, 2000), происходит мгновенная вспышка, в которой субъект (фотограф-анималист) и природный объект находят друг друга в хаосе бытия.
Прелесть дневников и фотографий Ругаева в том, что они показывают, насколько это глубоко интимный, почти сакральный процесс, который невозможно делегировать «интеллектуальному роботу» — Голему методологии.
Узнавание — это всегда персональная ответственность; это подпись под протоколом реальности. В этот момент ученый вырывает вещь из лап анонимности и возвращает ей право на Имя. В раскрываемой в эссе эстетической концепции это и есть высшая форма сопротивления тревожному фону отчуждения, который делает из человека невротика, отвлекает, не дает докопаться до сути.
Алгоритмическая система пытается убедить нас, что «позиция в структуре» важнее личности, но таксономия бабочек доказывает обратное: без конкретного Свидетеля, без его каторжного труда и неврастенической приверженности деталям истина рассыпается в стерильную статистику.
Назвать природный объект новым именем — значит совершить акт интеллектуального саботажа против упрощения. Мы — те, кто не подлежит дрессировке, потому что наше знание избыточно. Дальше начнется борьба с Големом в поле легитимизации.
Глава III. Почему практика Ругаева не только эстетична, но может рассматриваться как искусство
Ответ — в преодолении отчуждения через труд и познание. Здесь работает подтверждающий критерий: имплицитная критика товарного производства в области прерывания процедур товарного фетишизма. Есть малозаметный постороннему наблюдателю, но очевидный натуралисту момент: когда объектом исследования становятся наиболее эстетичные и привлекательные виды насекомых — бабочки, жуки, стрекозы, богомолы, — исследователь неизбежно попадает в поле экономики.
Все эти природные объекты — товарные. В момент фиксации они приобретают сверхвещественность и становятся частью арт-рынка. Энтомология «красивых отрядов» перестает быть просто биологией; она превращается в сложную систему социального доминирования, где латинский ярлык на булавке имеет вес золотого слитка, а научная статья порой подозрительно напоминает проспект инвестиционного фонда. В этой индустрии товарного фетишизма можно раствориться, а можно сопротивляться.
Стратегия Ругаева идеальна как способ сопротивления методом постоянной критической ревизии, где инструментами выступают экспедиции, сачки, фотофиксация и полевой материал. Интегральный продукт, если смотреть со стороны эстетики, — это дневник и лекция, которые у Ругаева как у художника замечательны. В этом сюжете принципиально важно отношение к советским и дореволюционным энтомологам, чья практика (если рассматривать ее как художественную) идеально соответствует марксистским критериям освобожденного труда.
Пока лепидоптеролог сжимает в руках рукописи М. Г. Сироткина, пока мы храним память о Юрии Некрутенко, Юрии Петровиче Коршунове, Свиридове, удерживается «рамка свидетельства» — эстетический аналог ленинского критерия партийности в философии. Автор этих строк в данный момент занимается составлением фаунистического сборника Хакасии по канонам, оставленным в наследство Коршуновым и его прямым учеником — моим отцом Сергеем Львовичем Николаевым. В работу включены материалы об истории изучения Минусинского уезда, переданные энтузиастом Романом Максимовым; ценные сведения предоставил зоолог Виталий Бутнару. Также необходимо отметить значимый для полноты картины хакасской лепидофауны вклад Сергея Драгана. В Сибири существует целый букет эстетически значимых практик в сфере лепидоптерологии и в смежных дисциплинах.
Глава IV. Эстетика курумника: спасение в «неорганическом теле»
Интересно поглубже нырнуть в эти механизмы. В мире, где всё превращено в трансакцию, научный или художественный жест должен вернуть себе статус сакрального события. Моя таксономия — это не инвентаризация склада и не архив мертвых форм. В эпоху Голема она становится формой экстремального интеллектуального артивизма. Когда исследователь, преодолевая сопротивление материи, фиксирует латинское имя чешуекрылого на высоте, где заканчивается зона комфорта, происходит то, что можно определить как Акт Узнавания.
Это не механическое сопоставление объекта с базой данных; это эстетическая и этическая вспышка, восстанавливающая разорванную связь между субъектом и бытием.
Истинное Узнавание всегда персонально, оно пропитано личной ответственностью Свидетеля, чье «неорганическое тело» — его статьи, фотографии и коллекции — становится бастионом против системного отчуждения.
Методология пытается убедить нас, что Свидетель — это позиция в структуре, анонимный функциональный узел. Но скорее верно обратное: без живого взгляда, без этого конкретного человека, пахавшего как папа Карло над микроскопом или в экспедиции, истина превращается в стерильную схему. Творческая энтомология возвращает номинализм с его nomen nudum.
Назвать вещь своим Именем вопреки логике «прозрачных интерфейсов» — значит совершить микрореволюцию. Голем питается анонимностью, он живет там, где живое присутствие заменено цифрой. Акт Узнавания взламывает эту анонимность, возвращая объекту его уникальность, а человеку — его право быть демиургом собственного опыта. Пока мы способны различать нюансы чешуек и изгибы жилок, пока мы храним верность конкретике Традиции, мы остаемся неподвластными дрессировке. Наша «рамка» — это не инструмент подавления, а пространство спасения смысла, Ковчег, в котором мы перевозим через потоп цифрового небытия крупицы подлинного знания.
Глава V. Геопоэтика курумника и избыток живого труда
Эстетика будущего рождается не в виртуальных лабораториях, а там, где заканчиваются таёжные дороги и начинаются Гольцы. Есть фундаментальная разница между «умной средой» алгоритмов и хаотичной мощью сибирского высокогорья. Если бы она не была безусловной, это эссе не имело бы смысла.
На «курумнике» — этой бесконечной россыпи камней на высоте тысячи восьмисот метров — нет кнопок «Отменить» или «Поделиться». Там господствует стихия: Ветер и Честь. Это пространство я называю Геопоэтикой Предела. Оно требует от Свидетеля не гибкости компетенций, а экзистенциальной устойчивости. Методологическая «штора» обещает нам, что мир станет прозрачным и понятным, если мы примем ее правила игры. Но за этой шторой — реальный, холодный и прекрасный мир, который не нуждается в нашем «улучшении интерфейса». Тот гипотетический одиннадцатиклассник из хакасского райцентра Бограда, о котором я постоянно думаю, интуитивно чувствует этот подвох. Современная молодежь, вопреки расхожим мифам, ищет не упрощения, а Интеллектуального Избытка. Она ищет сложности, за которые стоит бороться, и правды, за которую можно отвечать. Ей не нужен «нейроинтерфейс», ей нужен Курумник — место, где твои действия имеют вес, а твои слова подтверждены трудом. Живой труд Свидетеля — это каторжная работа по переводу реальности на язык вечности. Когда мы защищаем рукописи М. И. Сироткина или наследие Юрия Некрутенко, мы защищаем право этого гипотетического студента из хакасского райцентра Бограда на историю, которая не является «рынком сушняка». Это защита памяти как активного процесса созидания смыслов. Наша работа — это накопление того самого избытка, который Голем не может переварить, потому что в его логике всё должно быть функционально и экономно. Мы же вслед за Ругаевым или замечательным художником-анималистом из круга «Медицинской герменевтики» Александром Мареевым (Лимом) выбираем избыточность жизни, её неврастеничную, неровную, но абсолютно подлинную пульсацию.
Глава VI. Хохотунья как бастион Субстанции
Завершающий контур защиты в нашем противостоянии Голему проходит там, где высокая теория соприкасается с предельной конкретностью частной жизни. Методологический интеллектуальный робот оперирует категориями масс, потоков и социальных инженерий, но он абсолютно слеп к тому, что составляет истинную ткань бытия, — к частному космосу человека. Этика Свидетеля, защищаемая в этом эссе вслед за Костериным и Мареевым, — это не отвлеченная кабинетная добродетель, а повседневный выбор в пользу Субстанции (Природы). Это осознание того, что за каждой научной статьей, за каждой правильно определенной бабочкой стоит не функция, а Труд, пропитанный личной ответственностью. В конечном счете наше сопротивление аннигиляции материи держится на простых и незыблемых вещах: семье, детях, бесконечном количестве незавершенной работы.
Эта укорененность в биологическом и семейном (для Мареева — это круг художников-архивистов мастера шизоанализа Паши Пепперштейна) — самый мощный антидот против стерильности алгоритмов. Система боится человека, имеющего привязанности, потому что такой человек не является текучим и легко заменяемым модусом. Он обладает весом. Его неорганическое тело в виде книг, коллекций и памяти предков создает гравитацию, которую не может преодолеть никакая прозрачность интерфейса. Мы остаемся не в пустоте цифровых грез, а в густой, вязкой и прекрасной Субстанции жизни. Именно здесь куется та самая неподвластность дрессировке, которая так важна не только гипотетическому одиннадцатикласснику, но и всему подрастающему юношеству. Пока наше присутствие в мире подтверждено любовью к ближним и верностью своему делу, Голем будет выдавать лишь пустоватый шум. Наша Рамка — это не тюремная решетка, а стены дома, в котором спасается смысл.
В заключение вспомним «Чайку по имени Джонатан Ливингстон». Эта история Ричарда Баха, предвосхитившая моду на «личностный рост», была подхвачена адептами нью-эйджа. В ней соединились вульгарный Ницше и узнаваемый «схематоз», похожий на неврозоносные модели Щедровицкого. Рецепт вертикального взлета и культ рекорда слишком понятны Голему: система давно превратила индивидуальный успех в предсказуемый норматив.
Хочется заменить это нафталиновое чучело чайки на хохотунью.
Небольшой зоологический экскурс: это совершенно другой вид, а не просто «еще одна чайка». Долгое время хохотунья (Larus cachinnans) скрывалась в тени сородичей, оставаясь биологической загадкой и мастером мимикрии. В отличие от баховской чайки, она берет не рекордом атлета, а потенциалом стихийного взрыва и умением так растворяться в стихии реальности, что эта реальность возвращается к наблюдающему за ее странными повадками.
Её смех — это божественный смех Виктора Алимпиева, несанкционированный хаос, в котором растворяется системный порядок. Фотографируя бабочек и цветы, мы практикуем этот «хохот» в тишине. Это не штурм высоты, а уход в избыточность макромира. Пока система ждет выполнения функции, вы замираете над узором крыла, фиксируя несистемную роскошь жизни. Каждый кадр — акт созерцания, где витальность природы смеется над серостью чертежей, делая скуку Голема бессильной перед лицом «бесполезной» красоты.
Вывод
Подводя итог этому краткому обзору нашей эстетической и онтологической позиции, еще раз подчеркнем: таксономия имен — это не архив прошлого, а технология будущего. В мире, где Голем стремится превратить реальность в бесконечный ряд интерфейсов, единственным способом сохранить человеческое остается стратегия Ковчега. Мы зафиксировали Свидетельство навечно. Это не бравада, а констатация факта: Имена, закрепленные в латыни, в бумаге рукописей и в памяти Свидетелей, обладают большей живучестью, чем любые программные коды. Наш метафизический Алтае-Саян, наши Гольцы и наш Курумник — это территории, которые не подлежат оцифровке.
Сила этого вида творчества в том, что студенту из хакасского райцентра предлагается не улучшенная версия системы, а выход из неё в пространство подлинности. На Саянском перевале, на высоте более двух километров, ветер звучит громче любых идеологий.
Честь и Труд остаются единственными мерилами ценности. Те, кто слишком доверчиво принимает картину мира, полагаясь на то, что видит на экране компьютера или другого девайса, в случае системного сбоя первыми соскользнут в пропасть небытия. Творческие энтомологи и анималисты-полевики остаются на своих постах. Рамка держит горизонт. Правда сопротивляется. Имена сохранены — не таксоны, а имена. Свидетели запомнили имя каждой чешуйки; Голем кабинетной систематики бессилен, потому что Истина всегда избыточна, всегда неврастенична и всегда персональна, а не универсальна, как показалось некоторым неглубоким схоластам из круга методологов. Противопоставить этому можно лишь непобедимую Честь Свидетеля.