Когда-то в одном интервью Лены меня ужаснула фраза, что можно взять и не писать стихи. Зная Лену, зная, что стихи для нее нечто воздуха, я думал, как же это смело и смиренно — знать, что существует нечто за пределами стихов. Да, существует — например, такой мой рассказ о Лене.
Сунцову я знал в ее поздней итерации — уже как человека-легенду из Нью-Йорка, о ком сногсшибательных историй и ярких строчек было известно больше, чем обычного знания: родилась-училась-длилась.
Лена в 17 лет познакомилась с нашим общим учителем и другом, Евгением Туренко, основателем нижнетагильской поэтической школы, человеком-мотором и провокатором, подначивающим и подвергающим сомнению каждую банальность и определенность. Он воспитал не только нас с Леной, но и Екатерину Симонову, лауреата премии «Поэзия», Алексея Сальникова, автора нашумевших «Петровых в гриппе и вокруг него». Я помню, как мы с Туренко играли на спор, кто быстрее напишет поэму. Проигравший на одной ноге должен был допрыгать до памятника Ленину.
Сунцова так вспоминает о Туренко:
Никто из нас не может сказать ничего вразумительного, кроме как “он прочитал мои первые стихи, сказал мне какую-то ерунду, выпнул меня за дверь и приказал прийти снова не раньше чем через месяц”. Ну это же ничто! Это же ноль! Пустое место эти слова! Но это работало и работает до сих пор, у Туренко уже пятое, что ли, поколение учеников идет. Это какая-то феерическая магия личности, огромный талант, просто гениальность. Гениальность даже не учительства, не талант педагога, а — какого-то удивительного вживания в ситуацию, такая ежесекундная современность.
После «пинка» Туренко Сунцова училась на художественно-графическом факультете Нижнетагильского педагогического института, на факультете журналистики Санкт-Петербургского университета. Окончила факультет литературного творчества Екатеринбургского государственного театрального института. Проводила фестиваль «Литературрентген» в Екатеринбурге, куда съезжался весь тогдашний литературный бомонд — от Линор Горалик до Павла Жагуна (автора «И ее изумрудные брови колосятся под знаком луны»). Уехала в США, где основала собственное издательство.
Для нее эмиграция в Америку была не чем-то тяжеловесным или карьеристским — а чем-то легким и обратимым, поэтому ее всё так же можно было встретить в Москве, Екатеринбурге или Нижнем Тагиле. Она как будто исследовала разные степени эмиграций, что подальше, что поближе, как эмигрировать из Переделкино в Новопеределкино, со скамейки на лавочку. А сама жила на Манхэттене в одном доме с Дэвидом Боуи (она сама рассказывала) – с суперзвездой, сбежавшей от панибратства из Великобритании.
Поэтому Сунцова любила и безостановочно любила эмигрантскую поэзию. Она собирала редчайшие книги и журналы, вычитывала и выискивала всех, кого можно — от тридевятой подруги Бориса Поплавского, придумавшей случайно одну стихотворную строчку во время сонного паралича, до знакомого таксиста, подвозившего как-то раз Георгия Иванова и после смены написавшего на лобовом стекле: «Россия — это пыль. Париж — а там я был!»
Вот Сунцова 14 ноября 2014 года мне написала по поводу редкого, почти пропащего поэта Евангулова:
Руслан! всё, сохранившееся от тех великих времен, бесценно! )))
исследователь не должен быть снобом))))
Крохотные, скрывающиеся, может быть ненарочные, строчки первой волны эмиграции для нас с ней невыносимо прекрасно сверкали. Например, мы с особенной прытью делили любовь к книжке Бориса Заковича, друга Поплавского, «Дождь идет над Сеной». А там всего-то горстка стихов и несколько чудных откровений вроде голубя, глядящего статуе в глаза, или сна, который с сожалением уходит утром из-под подушки спящего…
Думаю, несмотря ни на какие иные влияния-схождения, среди эмигрантской поэзии именно Георгий Иванов с его вихлявой ухмылкой нежности по отношению к России-смерти, улыбчивому-унынию, суицидальному подмигиванию, стал для нее подлинным источником зудяще противоречивых ощущений. Вот ее стихотворение из первой книжки:
ГЕОРГИЮ ИВАНОВУ
Облаком, нет, или лёгким плугом
неторопливо плывёт, летит,
ждёт утешения робким другом
и не проходит, как аппетит.
Плачет напрасно и пьёт напрасно
горькой печали седую тьму…
Вечером, днём или утром – ясно,
что, для чего, для кого, кому.
В своем издательстве «Айлурос» (переводится как «кот»), что появилось в 2011-м году, Лена, руководствуясь локализующей редакторской заботой, тоже создавала этакий эмиграционный рай — то ли Париж 33 года, то ли Берлин 29-го, то ли Шанхай 22-го… Пространство для книжных встреч и радостных узнаваний: и ты тоже здесь! Книги в «Айлуросе» были разные, но под редакторским пером Сунцовой, под цветастыми обложками художницы Ирины Глебовой обретали какие-то удивительные внутренние рифмы, начинали друг с другом играть в прятки и догонялки — как будто окликали друг друга. Как стихи Алексея Сальникова окликали переводы Целана, сделанные Анной Глазовой, а тексты Дмитрия Данилова оглядывались на строфы Алексея Цветкова.
Издала она помимо стихов и немногой прозы несколько важных антологий — сингапурской поэзии и премии «Литературрентген». Сейчас на дистанции это 8-летнее издательство и его книги само видится большим и удивительно цельным произведением, чьи черты и поэтику еще предстоит различить и прочесть.
Сама Сунцова писала про издательство так:
…я жду, что будущее станет предоставлять дальше рукописи поэтов, которые «расцветают по определению», — и оно мне их предоставляет. Ничего нельзя спрогнозировать в моей издательской деятельности. У меня, допустим, в издательском портфеле есть рукописи, над тремя из которых я начну работать в ближайшее время, остальные под вопросом. Когда я заканчиваю работу над этими тремя, у меня возникает ситуация пустоты, и я думаю: окей, надо просто отдохнуть. Я отдыхаю, ничего не делаю, проходит буквально два дня — и тут мне на голову сваливается прекрасная рукопись автора, о котором я давно слышу. И я немедленно начинаю делать его книгу.
Своих книг Лена написала 11, и это удивительно насыщенные переливающиеся миры. Попробую в кратких абзацах написать о каждой книжке:
- В первой книжке «Давай поженимся» (2006) вихляется псевдожеманность, псевдобеззаботность. Слова извиваются, становясь в неконвенциональные формы, как будто кокетливо решают не быть ясными и прямыми — тут и верлибры, и гетероморфные стихи, и бог знает, кто еще.
- «Голоса на воде» (2009), написанные в период переезда, разрезают гладь между Россией и США. Поэтому кругом ломкие восьмистишия, поглядывающие в обе стороны: каждый глаз имеет собственный взгляд
- «Лето, полное дирижаблей» (2010) — краткие попытки 2-3 тагильско-нью-йоркских строф удержаться в хрупкости переживания. Наскоро перечислить переживаемое, прижать к себе и растереть пух в прах.
- «После лета» (2011) — возвращающийся взгляд — как будто в ожидании ответа из предыдущей книги вопрос вернулся к вопрошающему, чтобы больше не умолкать.
- «Коренные леса» (2012): это уже потянувшиеся вверх стихи — они стремятся узнать, куда заведут их собственные слова. Как человек, лежащий на спине, хочет разглядеть свои ноги и удивляется, что они настолько далеко.
- «Манхэттенские романсы» (2013) — стихи, которые пытаются обосноваться, оглядывая свои края, перестать бежать и бежать. Наконец-то оглядеться, пылинки сдуть.
- «Возникновение колокольчика» (2013) – устойчивость письма такая, что перестает отличать хрупкость от гибкости. Стихотворения научились сгибаться только так, чтобы распрямляться к любым своим финалам. Живучесть и текучесть.
- «Точка шепота»(2014) — стихи наполняются устойчивым сомнением. Без оглядки больше не получается, поэтому они равняются на собственную сдержанную многозначность.
- «Небо до самолётов» (2015) — книга пытается выскочить из знакомого дыхания, и каждый раз успевает вернуться на место. Это попытка захлебнуться, зная, что воздуха хватит на всех жаждущих.
- «Несбылотник» (2016) — стихотворения, которые подъедают собственные контуры, как будто им мало того, что есть. Попытка протиснуться сквозь самих себя и сделать вид, что так и надо.
- «Выше воздуха» (2019) — а о ней лучше скажет автор предисловия Екатерина Боярских:
От разноцветной словесной яркости этих стихов, отсутствия границ времени и пространства возникает ощущение, что на читателя дождем пролилась Александрийская библиотека — и гроза, и шум страниц одновременно, тот уровень языковой эклектики, на котором она уже перестает быть эклектикой и становится органикой, второй природой, состояние, когда речь одновременно и очень пряма и проста, и совершенно непредсказуема.
Почти все стихи Сунцовой очень прыткие, объекты в них перескакивают друг друга, взгляд не фокусируется — точнее может сфокусироваться, но читателю как будто всё время игриво предлагают переключить внимание. Хотя на самом деле не нужно этого делать. Ему позволяют быть счастливым только потому, что он не замедляется, чтобы не слышать собственную печаль.
Как пишет Данила Давыдов:
Сунцова, как мало кто из нынешних поэтов, умеет балансировать на этой небезопасной грани – между откровенным трагизмом и откровенной примитивистской стилизацией; в результате ее стихи – игра с ускользающими субъект-объектными ролями, создающая у читателя ощущение головокружения.
Теперь, когда Сунцова умерла, у меня головокружение от этих движущихся 11 книжек и от того, как юркая смерть не совпадает с внутренней протяженностью жизни этих сотен разноцветных стихотворений. Поэтому смерть в ее случае — это перечитывание.
Когда человек умирает,
Изменяются не его портреты,
Изменяется его имя.
Портреты остаются теми же,
Это и страшно.
Имя — вот что на глазах пустеет,
Не отзывается на самое себя,
Превращается в то, чем так хотело быть при жизни —
В смысл.
