Предсказание учительницы
Бенин и Того – две республики в Гвинейском заливе, на землях, где вплоть до начала XX века располагалось созданное воинственным народом фон королевство Дагомея. Отсюда на протяжении столетий отправлялись корабли, вместе с закованными в кандалы рабами перевозившие новые для Америки культы: вуду, кандомбле, сантерию…
Здесь, в Дагомее, европейские авантюристы и миссионеры знакомились с мистериями питонов и зачаровывающими, экстатическими танцами африканцев, а затем пугали свою аудиторию рассказами о колдовстве и человеческих жертвоприношениях. За ними последовали этнографы, признавшие, что вуду умело трансформируется в соответствии с вызовами эпохи, упраздняет одни практики и вводит другие, но остается все столь же влиятельным и сохраняет свою основу, свою онтологию… – а что это за основа?
Готовясь к тому, что социальные антропологи называют включенным наблюдением — проще говоря, к участию в ритуалах, и оглядывая золотисто-сизое побережье Атлантического океана, я вспомнил свою учительницу рисования из детства, из далекого поселка в Кыргызстане, где жил во время посещения младшей школы… Тогда на постсоветской территории бушевала мода на экстрасенсорику и эзотерику. И учительница рисования в свободное от работы время излечивала руконаложением головную боль односельчан, а порой испытывала видения и выдавала предсказания. Относительно меня она заявила:
Вижу в будущем его где-то рядом с океаном, на песчаном побережье, и полностью в белой одежде, и вокруг люди тоже в белом. Он будет там жить
Её слова, тогда показавшиеся мне сущей нелепостью, всплыли в памяти, когда я впервые попал на Кубу в 2013 году и вел полевые исследования среди сантеро, людей в белом, практикующих африканский культ оришей в его своеобразной карибской версии.
Теперь, во время поездки по Западной Африке, где йоруба поклоняются оришам, а фон, эве, хула, гун и другие народы водунам, порой обмениваясь друг с другом божествами своих пантеонов, объединяя и смешивая их, я снова вспомнил пророчество Светланы Петровны.
Вудуистов в Бенине и Того – как, впрочем, и их оппонентов-селестианцев, последователей так называемой Небесной Церкви Христа – можно узнать по белым одеяниям. Вкупе с разноцветными шапочками и ритуальными ожерельями это создает узнаваемый образ. Я одет также, и не без оснований: работу этнографа облегчают инициации, давно полученные на Кубе, от потомков тех рабов, которых когда-то вывозили отсюда – из портов Дагомеи. Здешние хунноны, жрецы вуду, признают мое право участвовать в церемониях, поскольку я имею «одну руку Ифа» – священные икины, пальмовые орехи, которые являются гадательным инструментом и одновременно как бы телом божества мудрости, называемого в зависимости от региона – Ифа, Фа или Афа.
Учительница говорила: «Будет там жить», – это пока не сбылось – но вудуисты из лесной чащи на краю Уиды уже пригласили меня остаться, обнаружив вместе с глубоким интересом способности к пониманию их практик.
Океан – жизнь, включающая в себя смерть
У йоруба есть выражение: «Какова сила калебаса, раз он вознамерился вычерпать океан?» (Agbára wo ló wà l’ígbá tó f’ígbá fi gbọn omi òkun?). Можно считать это выражение предостережением против излишней самонадеянности, амбиций и планов космического масштаба. Но также калебас, традиционный сосуд, изготавливаемый из высушенной тыквы-горлянки, это метафора головы человека, а значит – человеческого разума и сознания, которое, бывает, силится вместить в себя невместимое.
Индивидуальная жизнь конечна, и после смерти составные части духовного существа человека, а вудуисты верят, что мы состоим как бы из нескольких «душ», разъединяются и преобразуются, чтобы вернуться в воды вне-индивидуальной жизни. Рано или поздно океан захлестнет, память и разум субъекта рассеются. Океан – это жизнь и смерть в своем онтологическом единстве.
Необъятное не объять – поэтому сосредоточимся на одном – сакральной визуальности вуду, на алтарях и фетишах этого мистического культа, чтобы в их прихотливых формах, каковые есть ни больше ни меньше тела божеств и духов, плоть водунов, нащупать нерв западноафриканских онтологий: почему эти «идолы» так выглядят и что за ними стоит?
Все началось из воды – в этом современная биология и вудуистская космогония сходятся. Материнское морское дно, как, впрочем, и лес (символический маскулинный двойник моря на суше), это – место обитания великого водуна Дана, посредника между мирами, который, выгибая свое радужное тело до небес, направляет вверх воду, чтобы затем она пролилась на землю живительными дождями. Он же помогает громовержцу Хевиоссо низводить молнию. Он же, оборачиваясь драконом, топит корабли и пожирает людей.
Водун Дан, как замечает в своих «Заметках о поклонении оришам в штате Байия» один из первых белых исследователей и одновременно последователей вуду Пьер Верже, является «очень древним предком». Он продолжает жить через своих потомков, дышит и действует через тела особых избранниц и избранников данси, людей, которых он выбирает словно супругов, к которым является в трансе.
Связь Дана с морской стихией и его лиминальность, промежуточность между водой и воздухом, явлена в материале, используемом для изготовления фетишей и алтарей божества: это так называемая «морская пена» – затвердевшие отложения и ил, собранный с якорей и символизирующий одновременно великий возраст – «море никогда не пересыхает в своей яме» – и вечную свежесть.
Один из самых впечатляющих санктуариев Дана я обнаружил в Адетикопе – утопающем в лесу поселке на север от Ломе, столицы Того. Здесь, в храме хуннона Норберта, мы с Серое Фиолетовое наблюдали и проходили церемонию благословения и причастия Алафии, а затем сын жреца, заядлый танцовщик по имени Фрэнки, показал нам святилище, где обитают связанные друг с другом владычица вод Мами Вата и радужный змей Дан.
Святыня представляла собой гору из ила и взвесей, образованных соединением воды, земли и воздуха, перевязанную белыми лентами и украшенную подношениями – куриными яйцами. Жрец включил подвешенную к потолку электрогирлянду, и мы оказались на морском дне, где радужный свет вспыхивал и гас, пульсируя по бело-голубой накипи.
Драгоценные экскременты радужного змея
Дан – один из множества водунов, самый популярный в Бенине и Того, больше известный миру как гаитянский Данбалла – и в его образе раскрывается сама вудуистская концепция красоты. Считается, что тело радужного змея наполнено драгоценностями. Самоцветы, которые находят на побережье, жители Бенина и Того называют экскрементами Дана. Их собирают и берегут как величайшие святыни. По преданию, из таких драгоценных камней была сделана вуаль дагомейского короля Гезо.
Ритуальные ожерелья и браслеты, изготавливаемые сегодня из окрашенных зерен, стекляруса или пластика, в былые времена собирали именно из «остатков» Дана. Символически ритуальные бусины все еще называют «жемчужинами», а ожерелья – мамадзону, что значит «достояние матерей». Если в семье сохранились подлинные бусы из драгоценного «помёта Дана», их берегут как фамильный капитал и реликвию.
Одна из легенд народа фон, приводимая Пьером Сольнье в его книге «Убийство водуна Дана», рассказывает о золотом блеске, исходящем от Дана и его супруги. Завидуя такому сиянию, другие водуны вознамерились убить змеиную чету и наняли для этого охотников. Но те, отыскавшие змеев и сраженные их красотой, заявили, что, судя по сиянию, это не Дан, а Маву – верховное божество вуду. Маву есть сама жизнь. Таким образом, красота змеи в оптике вуду приравнивается красоте и силе бытия, самой жизни.
Дан – это дождь и эрос, это радость жизни, стучащая в человеческие сердца, но также это дыхание мертвых предков, опасность моря и дикость леса. Дан – это генетическая цепочка, «шнур крови» и веревка посвящения (hũka) на шее адептов вуду: когда новоиспеченная водунси (буквально – жена водуна) вступает в вудуистский монастырь, она замещает умершую водунси и берет себе имя первой в этой цепочке жрицы – бессмертной сущности, циркулирующей от тела к телу, от корпуса к корпусу, которые связаны ритуальной веревкой. Если кто-либо (а уж тем более она сама) назовет такую водунси прежним светским именем, она «испортится» и будет направлена в затвор. Дан – это радуга, шнур, молния и узел, событийная связь миров, великий агент взаимосвязанности вещей.
Храм Света
Наша экспедиция стартовала с визита вежливости в резиденцию принца Да Бокпе Уэзрэуэке – расположенный на побережье комплекс зданий, включающий дворец, святилище и жилые постройки. Это дом одной из династий правителей Аллады. Ни Аллады, ни Абомея, ни других королевств уже давно не существует, но члены легендарных леопардовых родов продолжают именовать себя королями (дада) и принцами (да), исполняя в сегодняшнем Бенине ряд социальных и культурных функций. Короли в вуду рассматриваются как живые водуны, а потому все они глубоко связаны с культом и, как правило, являются жрецами высокого уровня. В самой их крови есть нечто нечеловеческое: в Абомее в качестве родоначальника почитают леопарда Агассу, а в Уиде и Порто-Ново – леопарда Аджауто.
После церемонии представления и благословения со стороны королевы-матери На Ахинадже мы получили предварительные прорицания Фа и прошли очистительные обряды, а затем отправились в священные рощи в самом вудуистском городе мира, Уиде, где под ритуальные барабаны и переливистый хохот дагомейской аристократии опробовали сакральную настойку и блюдо из бегемотьей кожи.
В этот день нас окружала целая кавалькада наряженных в живописные тоги сановников во главе с традиционным вождем Уиды Мито Дахо Кпессенон Гойиссо Деффоджи. Ритуальные жезлы-метелки высших вудуистских жрецов соседствовали с рациями и кнопочными мобильными телефонами, необходимыми для координации передвижения. Невозможно было не заметить созвучия этих двух классов атрибутики, имеющих одну и ту же функцию – быть подтверждением властного статуса и осуществлять связь: в одном случае между людьми и духами, в другом – между господами и слугами: шоферами, охранниками, поварами.
Резиденция принца Бокпе – это одновременно дом принца и святилище – Храм Света Аджауто-Хута, божественного королевского предка, чья святыня, окруженная фетишами других водунов, укрыта домиком-куполом. «Это храм в храме», – со значительностью в голосе сообщает первый министр двора Да Глеле Милонон II. Он – боконо (жрец божества мудрости Фа, больше известного в мире под йорубским именем Ифа), президент Ассоциации иерархов Фа и традиционных целителей Бенина.
Я еще не раз вернусь в Храм Света, чтобы участвовать в различных светских и духовных церемониях, так что у меня будет возможность изучить материальность и эстетику его алтарей. В центре двора здесь, как водится, растет священное дерево, обвязанное белой материей, с остатками жертвоприношений в корнях. Вовне храма вынесен алтарь водуна Лисса – творческой эманации верховного божества Маву-Лисса. Рядом изображен слон, в африканской культуре – символ мощи и власти, в том числе и королевской. Слон тесно связан с культом божества мудрости Фа. Он – также символ неотвратимости, чего-то, что невозможно преодолеть. У банту, к примеру, слона могут образно назвать Нсамби – это имя Творца. Потому что слон – самое большое животное, с которым сталкивается человек.
На резных дверях и ставнях в Храме Света представлены и другие сакральные животные, и лидирует среди них, разумеется, змея – универсальный символ духа, путешествующего из тела в тело, манифестация энергии, движения и превращения.
Есть и скульптуры. Статуя, встречающая входящих, изображает женщину, которая предлагает прохладную воду – с этого жеста начинается гостеприимство в Западной Африке. Рядом с фигурой высокородной особы – табличка со слоном и цитатой из Притч Соломона в качестве напоминания обитателям храма-дворца: «Милость царя – к благоразумным слугам его, гнев – на тех, кто позорит его». Царь Соломон считается одним из самых могущественных магов древности. Согласно преданию, он командовал джиннами, а его мудрость стала одной из основ герметической традиции, корни которой, равно как и корни вуду, принц Бокпе возводит к Древнему Египту, почитаемому как прародина мистицизма не только в европейской эзотерике, но и среди африканцев.
Amor fati по-африкански
Фа – это имя божества мудрости и судьбы, а также название системы прорицания. Но вместе с тем Фа – это метафизика, космология и антропология: 256 различных комбинаций, так называемых оду (или ду на языке фон) описывают динамику мира, бытия и человека во всех их состояниях и перспективах.
Оду – знак состоящий из восьми вертикальных двойных или одинарных линий, каковые находятся либо через быстрое перекладывание пальмовых орехов из руки в руку, чтобы на ладони оставалась определенное их число, либо посредством бросания специальной цепочки, состоящей из восьми сухих частей скорлупы кокосового ореха или восьми бляшек, изготовленных из природных материалов. Фа в Бенине и Афа в Того – это Ифа, пришедший от йоруба, из священного города Иле Ифе.
С прорицания Фа во дворце принца Бокпе началась наша поездка. Тогда жрецы Да Глеле Милонон II, Аконде Аллоффу и Согаджи Абоуада провели индивидуальные консультации для каждого участника группы, некоторое время спустя разделившейся согласно своим интересам. Никто не остался без совета Фа, но каждый пошел своим путем.
В ходе поездки мы еще не раз сталкивались со жрецами-прорицателями и их инструментарием. Так, приведенные посредством случайного уличного знакомства в Уиде в небольшую хижину на краю чащи, где собираются представители народов гун и йоруба, мы имели возможность снова участвовать в дивинации. Я же, кроме того, – в двухдневном ритуале кормления и освежения своих икинов Ифа, священных орехов, составляющих материальное воплощение божества, полученных давным-давно во время инициации в Гаване. Другим ритуалом стала консекрация эшу Алайе – искусно выполненной статуэтки из Нигерии, фетиша, обретшего новое перерождение в качестве эшу Авадагбе – синкретическое воплощение, вобравшее элементы из практик йоруба, фон и гун.
Церемонией руководил жрец Гомманнуссин Кпефатан Фентуи. Он метал ритуальную цепочку кпеле и затем, согласно выпавшим позициям звеньев, устанавливал тот или иной знак ду. Знак этот наносился на покрытый специальной пудрой поднос опон, а затем интерпретировался.
Обдумывая философию и технологию Фа, я вспоминаю метафору Фридриха Ницше про бросок костей на столе Земли и их выпадение на столе Небес – судьбу как игру, осуществляемую Его Величеством Случаем, посредником Земли и Неба, в котором с легкостью узнается хаосматический Эшу (он же – Легба у бенинцев и тоголезцев), король становления, чья голова обычно вырезается сверху на деревянном опоне.
Согласно Ницше, случайность возвращается, и комбинация утверждается, а потому Вечное Возвращение – единственная игра, в которой совпадают случай и необходимость: волюнтарист любит случай за его невинность и принимает свою судьбу как дар. «Ọ̀rúnmìlà katájà!», – взывал жрец. Внутри меня отвечало: «Amor fati!». Легба – трикстер, господин игры, медиатор между Землей и Небом, между людьми и Фа.
Черепа и тестикулы на границе миров
Эшу у йоруба, Легба у народов исторической Дагомеи – дух врат и перекрестка, существо (точнее – целый класс существ), охраняющее рубежи, открывающее и закрывающее пути. Сам он – свободнее людей и даже водунов, не ограничен ни пространством, ни временем, и содержит внутри себя взаимоисключающие вещи, а потому щедр на неожиданности и лукавства. Популярная у йоруба песня подчеркивает его парадоксальность:
Когда он лежит на полу – головою
Всегда упирается он в потолок.
Когда он стоит, дотянуться руками
Не может до стола, где с похлебкой горшок.
Он в небо сегодня бросает камень
И птицу этим камнем убивает вчера.
Легбы в виде глиняных холмиков с антропоморфными лицами стоят у входа в храмы, дворцы и обычные домохозяйства вудуистов. Общины и поселки могут иметь специального общего Легбу, который называется Толегба или Дулегба и зачастую выдается размером, а также может быть украшен рогами и эрегированным фаллосом. Для него иногда делают специальный домик, навес или окружают кустарником, который, несмотря на крошечные размеры, считается «священным лесом». Именно от стихийных сил леса, проникновения опасности извне Толегба охраняет деревню, как Легба охраняет каждую семью от неприятностей внутрисоциального порядка, включая, между прочим, опасную сторону Толегбы, двусмысленно принадлежащего обоим мирам: культуре и природе. Легба и Толегба работают как система клапанов, выпуская лишнее вовне и не пропуская опасное вовнутрь.
Толегба рождается вместе с общиной. Внутри него зарыты священные травы (основа всякого водуна), а, бывает, что и черепа чужаков. Воспоминания об этих закопанных черепах говорят о встрече, которая была либо результатом военного столкновения либо миграции. Предки, покинувшие свой прежний дом и поселившиеся в новом месте, – самое частое начало западноафриканских генеалогий. Духи вуду, найденные в осваиваемом лесу либо созданные на основе добытых материалов, становятся в этих преданиях маркерами нового места. Толегба должен быть всегда в тонусе, и черепа чужестранцев, как говорят вудуисты, поддерживают его эрекцию.
Во многих африканских традициях части жертвенных животных, такие как перья, кровь, шкура, отдельные органы, рога, кости и др., остаются в алтарном пространстве, либо интегрируются в общую сборку и становятся частью ассамбляжа – тела духа. Недалеко от Порто-Ново, на причале Ла-Ривьер-Нуар (Черной реки), я обнаружил ритуальную постройку водуна Сакпаты, украшенную гирляндами одиночных резиновых сандалий вперемешку с черепами животных. А в Тоговиле, старинном городе на юге Того, рядом с Легбой нашлась связка сохнущих козлиных пенисов и тестикул.
Если в кубинской сантерии кровь и перья после жертвоприношений обычно смывают, а сухие части животных, такие как черепа и кости в отдельных случаях могут оставлять «свидетелями» церемонии в священных сосудах, то в бенинском вуду останки, как правило, остаются возле фетишей дольше. Путрификация здесь не мыслится как «грязь» или угроза, а является частью общей духовно-физической экологии. Кровь и перья, размазанные по рамке входа в домики Легбы, с одной стороны отмечают границу, с другой – являются «подписью», удостоверяющей в том, что место – живое, действующее, активное.
Все это вовсе не значит, что в вуду нет традиционной дихотомии чистое/нечистое – различения, которое бытует в сотнях форм в самых разных человеческих культурах и культах. Загрязненным, окруженным негативными духами и влияниями, чаще всего представляется сам человек – вот почему, прежде чем войти в любое святилище или приступить к исполнению обряда, вы должны снять обувь и ополоснуть руки, лицо и шею в воде с листьями Межевого дерева (Nwbouldia laevis), называемого также Африканским иссопом. Ветви этого растения используются в разнообразных обрядах, в составлении магических композиций бо и в качестве своеобразной подстилки под фетиши во время их кормления кровью.
Адзрала – дырчатые тела алтарей
Под вуду в русскоязычной литературе обычно понимают название религиозной практики, тогда как водунами принято называть самих божеств. В действительности это одно слово vodoun/vodou. Но что же оно означает? Самое простое и растиражированное толкование: водун значит дух или священная сила. Одни специалисты приравнивают его к универсальной энергии, известной в антропологии под полинезийским названием мана. Другие замечают, что водун может означать любую божественную и таинственную вещь. Третьи подчеркивают специфический смысл сакральности водун – нечто, чего нельзя касаться, или нечто, что должно оставаться отделенным, за пределами человеческой жизни.
Французский антрополог Клаус Хамбергер в монографии «Узы вуду: социальная организация и символическая логика в краю Уатчи (Того)» замечает, что все эти толкования недостаточны, поскольку нельзя провести четкую границу между «священной» и «профанной» сферами в африканских общинах, где духи вуду не отделены, а, напротив, обитают среди людей. Он уточняет: термин vodoun обозначает нечто, что должно было оставаться отдельным, но прорвалось в мир людей и проявляется как чужеродный элемент, своего рода монстр. Это вполне согласуется с насильственным характером водунов, которые обычно приходят в жизнь людей через катастрофы, болезни или, по меньшей мере, нехватку. Первое появление духа вуду всегда подразумевает нарушение границ, случайность, которая открывает сообщение со стороной, в нормальной жизни недоступной. По мнению Хамбергера, водун – и есть этот пролом между двумя сторонами.
Этимология подтверждает: vo в языке эве означает «дыра, отверстие, прорыв, прореха», тогда как du в языке аджа и других родственных языках – это «знак, символ, элемент». «Не просто знаки или символы, а энергетические, вибрирующие и живые сущности», – настаивает в своей эзотерической книге «Афан» тоголезский художник и жрец Косси Ассоу. Итак, знак или сущность (оду у йоруба) с одной стороны и отверстие – с другой. Речь идет о точке соприкосновения миров, о бреши, через которую в мир людей приходят иные силы.
Неслучайно в разнообразных фетишах и алтарях вуду можно встретить перевернутые перфорированные сосуды из глины, так называемые адзрала (или аджала/ аджалалазин). Когда женщина теряет ребенка при трагических обстоятельствах, она совершает паломничество к реке, чтобы набрать воды с помощью продырявленного сосуда, закрывая отверстия руками: это гарантирует правильное перерождение духа. Известно также и о кувшине короля Гезо, желавшего объединить народ. Показав придворным сосуд со множеством отверстий, он дал понять, что удержать жидкость внутри можно – если только сразу несколько пар рук синхронно заткнут их ладонями и пальцами. Метафора единства и солидарности.
Отверстия в ритуальных горшках – это поры, через которые дышит ду – элемент или сущность, та или иная сила, составляющая невидимый ансамбль вселенской изнанки. На Карибах подобные горшки все еще встречаются как фетиши Асохано – божества, управляющего почвой и оспой, известного в Бенине под именем Сакпата. Полагают, что дырочки означают изъязвленную кожу больного, а одновременно с тем лунки в земле, куда сеют семена растений. Это верная, но не исчерпывающая интерпретация. В Африке адзрала входят в сборки самых разных водунов. Наипростейший ответ практиков на мой вопрос, зачем нужны эти отверстия, звучит обычно: «Чтобы водун легче входил в фетиш и выходил обратно» – так сказал молодой данси Дьюдоне из Котону, жрец божественного змея, регулярно впадающий в состояние одержимости им.
На самом деле фетиш вуду не обладает семантической ясностью или однозначностью. В зависимости от ситуации он может восприниматься: как дом, обиталище; как «трон», место активности; как тело, мембрана, само существо водуна. Поэтому некоторые хунноны говорили, что водун через эти дыры ест или дышит. Либо многозначительно молчали, намекая на тайну.
Мир водунов организован по обратной символической логике. Если у людей день, у водунов – ночь. Люди едят вовнутрь, а водуны переваривают пищу, кровь и части разложенных на алтаре животных, вовне, и потому их «кожа» нуждается в специальных порах. Как люди дышат, так водуны – едят: кровь считается материализованным духом, той общей витальной силой, которая в разряженном и прозрачном виде поддерживает жизнь в качестве воздуха, циркулирует в железах как прохладные, прозрачные и белесые секреции, бежит по жилам в качестве горячего и красного «огня».
Не являются ли обязательные ритуальные шрамы частью той же метафоры адзралы? Дырчатые сосуды, ритуальные надрезы и проколы: тела проницаемы для смешений. Во время праздников адепты-танцоры протыкают и режут себя, но их тела погружены в транс, а значит – принадлежат водунам: оружие проходит сквозь плоть без видимого вреда.
Водун действует и актуализируется через отверстия адзралы – так же, как он является в жизнь человека через зов, катастрофу, аномалию или чрезвычайную встречу. В Западной Африке детей, рожденных с генетическими синдромами и аномалиями развития, называют «змеиными душами» и считают воплощениями неправильно прошедших посмертную эволюцию предков. Для таких детей существует свой водун по имени Тохоссу. Мы вновь обнаруживаем логику «странности», некоего несовпадения с обычным порядком. По той же причине сакрализуются и близнецы: один из них – человек, а другой – воплотившийся в человеческом теле дух, но кто именно – неизвестно.
Существо водуна – знак, имеющий лицевую, обращенную к нам, и обратную, внутреннюю сторону. Мы можем видеть лишь первую – через фетиши, ритуальные костюмы, атрибуты, алтарные ассамбляжи. Прокол или отверстие – способ различать внешнюю и внутреннюю, темную стороны водуна как странной полости бытия, чужеродной и в то же время парадоксально присущей нашему миру.
Странные машины желаний
Хотя не все ритуальные ассамбляжи имеют в своем составе горшок адзрала, все они выглядят необычно, насыщенно, инаково, – иногда агрессивно, порой ускользающе таинственно. Не для того, чтобы испугать или поразить адепта, а потому что сам по себе водун есть – странность, чары, нарушение устоявшейся яви.
Одно из наиболее впечатляющих воплощений Гу (у йоруба Огун), божества металла, войны и добычи, покровителя кузнецов и воинов (вообще, всех, кто имеет дело с металлом, включая железнодорожников и крановщиков) встретилось мне в вудуистской обители Гбелеко, в Порто-Ново. Святыни Гу обычно представляют собой сборки из различных металлических предметов, включая оружие, сельскохозяйственные инструменты и части техники. Если в Новом Свете, в сантерии, это – обычно чугунные котлы, содержащие более-менее структурированную композицию из цепей, ножей, гвоздей, подков, миниатюрных наковален, граблей etc., то в Африке Огун явлен как почти бесформенная куча самого разнообразного железа, покрытая пальмовым маслом и потеками жертвенной крови.
В Гбелеко же воздвигнут Гу, напоминающий нечто среднее между тушкой обезглавленного животного (таким способом, к слову, в жертву этому водуну приносят собак) и странным техномагическим механизмом. Его передняя часть представляет собой ни то морду, ни то обрубок шеи, из которого торчат напоминающие перископ металлические трубки, а перевязанная засаленной тканью «спина» несет на себе свертки с магическими «работами».
Примечательно, что в адрес фетишей вуду, как и в адрес самих адептов водунси может использоваться прилагательное «испорченный» или «сломанный», которым обычно описывает все, что перестало работать. Нарушенный, оскверненный фетиш, равно как и выпавший из священного распорядка адепт, может быть «отремонтирован» с помощью специфических обрядов, оплачивать которые обычные берется тот, кто нарушил сакральную целостность. Оскверненный водунси, равно как и «сломавшийся» фетиш – это угроза общему порядку. И то и другое не просто перестает быть полезным, излучать правильную, прирученную силу, но выходит из-под контроля, чтобы причинить вред окружающим. В логике вуду, отмечает Клаус Хамбергер, искупление – это не преодоление нарушений из прошлого, а предотвращение надвигающейся опасности. Антрополог называет фетиши вуду «странными объектами» или «машинами желания», описывая, как машинерия переплетается с онтологией странности, полем, усеянным необычными или даже неуместными предметами, чрезвычайными событиями и детьми, чье поведение и развитие демонстрирует аномалии.
В склепе иерофанта
В деревню Хэвэ, расположенную близ Гран-Попо, на границе Бенина с Того, мы добирались на лодках. Здесь, на берегу озеро Моно, живут представители народности хула – это один из этносов группы гбе, оказавшийся по воле судьбы зажатым между воинственными соседями эве и фон, но сохранивший свои традиции и идентичность.
Попасть к жрецам не сложно, достаточно знать адрес и запастись небольшими подарками. Сложнее – войти с ними в доверительный диалог. Если хуннон или боконо проникнутся к вам симпатией, они сами предложат рассказать и показать что-нибудь особенное.
Так, месье Тьерри Амоссу, верховный жрец местного храма зангбето, после приема и угощения, провел нас в семейный склеп, который располагается тут же – во дворе его дома. Народы гбе традиционно хоронят предков рядом с жилищем, но сейчас, конечно, есть кладбища, особенно востребованные в городах.
Зачастую захоронения во дворах никак не обозначаются, но в данном случае речь идёт о могилах жрецов. Это место силы, поэтому здесь установлены асэны – ритуальные металлические конструкции, напоминающие зонтики. Связки козлиных черепов и челюстей свидетельствуют о том, что все три части траурно-похоронного процесса были выполнены.
На так называемых «больших похоронах» в жертву приносятся животные, чьи челюсти затем вешаются на стену. Внешне «большие похороны» напоминают европейские поминки, но имеют другой смысл: потомки усопшего собираются вместе и режут коз (минимум – по числу комнат в его доме, но лучше за каждого из детей), а после траурной трапезы, когда, как считается, человек «окончательно похоронен», челюсти или черепа животных прикрепляются к месту упокоения. Дух почившего через медиума произносит специальную речь, в которой может дать благословления или обличить врагов, даже назвать виновных в своей смерти. На этом он «замолкает», однако челюсти животных намекают на то, что его «речь» все еще присутствует тут, и обладающая силой заклинания, она может вмешаться в жизнь живых, чтобы потребовать сатисфакции или защитить потомков.
Интересно, что вудуистское понятие «сломанный», кажущееся нам техническим или техномагическим, может использоваться даже на похоронных обрядах: смерть ворвалась, нарушив ход жизни, и опасность исходит от умершего, который «больше не находится на своем месте» и которого, следовательно, необходимо вернуть на место. Этому и посвящена сложная драматургия «малых» и «больших похорон».
Вуду как опыт страдания
Водун – это странный знак, стоящий на одной ноге – так в лесу стоит Агуин (Оссаин), карлик без уха, руки и ноги, который обладает секретами и силами всех растений. Водун – это знак призыва, требование ответа, сила судьбы, врывающаяся в жизнь человека через болезнь, травму или нерешаемую проблему.
Сначала предчувствие или грёза, когда водун впервые манифестирует себя, затем – катастрофа, а после этого следует обретение фетиша: чаще всего через обращение к прорицателям и жрецам. Смысл инициации – установка отношений в контексте той или иной травмы, создание новой структуры жизненного мира, куда водун приходит как работающая машина желаний.
Священные коды вуду: счастье, опасность и тьма – белый, красный и черный цвета церемониального флага. На уровне телесных аффектов: наслаждение, гнев и страх.
Насильственный характер водуна, часто упускаемый из вида западными искателями экзотической духовности, хорошо известен самим вудуистам и вдумчивым антропологам. В Бенине говорят: «Водун становится смертью, когда с ним спорят» или «Водун приготовил клей», что значит: он собирается связать вас с собой так, что «отлепиться» будет уже невозможно.
Водун – это не некая «священная сила природы», которую можно добавить себе для «успешности» и «гармонизации жизни». В действительности вуду столь же далеко от подобных бюргерских нарративов, сколь далеки от торжественной западной эстетики священного – африканские алтари, эти горизонтальные сборки, заляпанные кровью и алкоголем, ощерившиеся ржавым железом, обжитые червями и мухами, а иногда погребенные под пластиком, фантиками, ветками, щебнем и всем тем, что чужаку покажется «просто мусором».
Вот еще некоторые пословицы, приведенные в вышеназванной книге антрополога-миссионера Сольнье: «Водун утомляет»; «Водун – это ссора»; «Язык иноземца непонятный, а язык водуна – черный»; «Человек беспомощен перед водуном, как беспомощен перед смертью». Водун может выбрать себе в служители кого угодно, ибо «у Бога (Маву Сэ) нет недостатка в набедренных повязках». Во время инициации тело водунси раскрашивается белыми, красными и темными точками, что является калькой с погребального ритуала, предназначенного для «опасных» покойников: личность человека пройдёт стадию смерти, а в голову его очищенного и обновленного тела будет помещен водун. Так, адепт сам, телесно и духовно, станет разъятым знаком, отверстием, соединяющим жизнь с ее странной, изнаночной стороной.
Метафизика клякс
Вудуистские алтари – это ассамбляжи, свободные конструкции из различных материалов, которые могут присоединяться и отсоединяться от сборки по ходу развития водуна. Ещё Алехо Карпентьер подмечал, что подлинная, стихийная встреча «зонтика и швейной машинки» происходит в храмах вуду и сантерии, в Африке и Латинской Америке, а не в сюрреалистических художественных салонах Европы, где затосковавшие по магии случая интеллектуалы пытались оживить холодную художественную традицию Запада, впрыскивая в нее порции сновидческого сумбура и психоаналитических игрищ.
Путешествуя по Западной Африке, я фиксировал фетиши с шестеренками, наковальнями, пружинами, куклами, гвоздями, бритвами, ножами, ключами, замками, зеркалами, веревками, башмаками, колокольчиками, раковинами, электрическими гирляндами… бесконечным разнообразием голов, костей и шкур жертвенных животных, ритуальных фигурок, бутылочек, кувшинов, мисок, флагов, повязок, растений, росписей, свертков… а также – пятен, клякс и потеков.
Рыжие хлоазмы пальмового масла, бурые и черные следы жертвенной крови, дорожки от водных и алкогольных возлияний, белая пудра так называемого офуна, разводы ржавчины, накрапы воска и подпалины от свечей – все это вместе с трескающейся, тающей и растекающейся в тропических реалиях глиной, паутиной, песком и причудливыми следами органического разложения придает вудуистским святынями ту их характерную особенность, которую можно было бы назвать «сырой эстетикой», но, речь тут идет не столько о сырости, сколько о пограничности сырого и вареного, дикого и прирученного, природного и культурного, хаосмоса и структуры.
Перед нами – пограничье, на котором африканский земледелец начал осваивать и приручать дикую стихию, – межа между живым и мертвым, потомком и предком, человеком и духом, человеком и животным. Одновременно – зона неразличения, где иссякает водораздел, и сам этот водораздел, запечатлевший доместикацию природного начала. Эстетика потеков идеально воспроизводит запутанные траектории взаимного соприкосновения человеческого и нечеловеческого.
Почти в каждом санктуарии меня ждало оплывающее и динамичное «барокко» – складка процессов жизни и смерти, каковые в тропиках кажутся особенно интенсивными, насыщенными, даже избыточными. Иногда дионисическая, а чаще, наверное, хтоническая явленность водунов совсем не гонится – в отличие от классического религиозного искусства Европы и Азии – за аполлонической вечностью. Она не претендует на ясность, твердость и способную пережить своих агентов. Здесь другая вечность – живая, динамическая и надсубъективная. Вечность смешений, взвесей и переходов.
Людям, далеким от африканских традиций, сакральные объекты вуду часто кажутся «зловещими» или «тяжелыми», даже «грязными» или «дикими»… Дело в том, что они не призывают человека к высоте, к небесам и формальной морали, к взиранию на существование «свысока», с позиций универсализма и догмы. Они вовлекают внимание в горизонталь жизни, приглашают вступить в полемос, присоединиться к имманентной пляске сил. Здесь властвуют гносеологическая недоопределенность и концептуальная открытость.
В этих святынях тоже есть иерархия, но это не иерархия эйдосов или эманаций, это – иерархия секретов: покровов, вложений и степеней доступа. Космос вуду состоит не из идей и не из дхарм, а из наползающих друг на друга интенсивностей, из овеществленных проявлений витальной силы аше. Диагональ молнии, горизонталь земли, священный перекресток, оскал божественного леопарда, раздвоенный громовый топор, торчащий из пасти Хевиоссо как змеиный язык и как якорь. Но ни высокомерная «высота» авраамизма, ни статичные троны ангельских сил и ни изнуряющее скитание по замкнутому кругу сансары… – логосы, колеса и вертикали будут проткнуты молниями, накинуты на трезубцы или замотаны в свертки из листьев. В первую очередь в эстетике вуду властвует творческий синтез, движение, ритм и танец.
Здесь нет ни «мусора», ни «запустения», напротив, здесь властвует чистота жизни, поскольку чистота жизни состоит не в искусственном отделении, отборе, селекции и «наведении порядка», а в алхимическом естестве встреч, смешений, борьбы, соитий и скрещиваний.
Нет ничего чище и сиятельнее священных нечистот – испражнений божественного змея Дана!
Приручая лес: вертикали священных предков
Но было бы неправдой сказать, будто в вуду совсем нет вертикали. Одна сторона мира – это подвижное, материнское море с его влажной пеной, радужными змеями и лиминальными чужеземцами: от матрилинейных предков, бабушек и прабабушек, дев, похищенных у соседних народов, до придворных андрогинов лали; от пришедших извне пиратов, колонистов и мореплавателей до странствующих рабов и работорговцев, чьи духи имеют специального покровителя – водуна по имени Чамба. Вторая сторона вселенной – патриархальный лес на суше с высокими и зафиксированными в земле фаллическими деревьями, среди которых праотцы, прокладывавшие в джунглях пути к новой хозяйственной жизни, обнаружили первых водунов и оришей, и договорились жить с ними бок о бок, принося жертвы и уважая границы.
О каждом из этих водунов свидетельствует священное дерево ироко, а о каждом из предков – асэн – металлический зонтик на длинной ножке, одновременно посох жреца и своеобразная «антенна», которую втыкают в землю, чтобы лить по ней сладкие и жгучие напитки, а также кровь животных, заколотых для богов и духов.
Именно охотник и земледелец столкнулись в лесу с всеведающим Фа, который открывает людям знание тайн бытия. «Фа – не из дома, Фа – из леса», – говорят вудуисты. А потому именно в священных рощах – igbodún – обритый налысо адепт получает драгоценные икины Фа из рук своего учителя.
В городах Нового Света, на Кубе, в Бразилии и США, а равно и на Гаити, где вырубка деревьев привела к экологической катастрофе, практикующие не всегда могут найти лес, и тогда они имитируют его при помощи ветвей и растений в одной из комнат, где проходит посвящение – и такая комната неизменно называется священным лесом. В Африке же даже менее значимые церемонии по возможности проводят среди деревьев.
Так, перед вручением мне нового эшу и завершающим этапом в освежении икинов, я был подвергнут процедуре очищения в лесном святилище неподалеку от храма-шалаша, и, конечно, не удивился обнаружив здесь ритуальный горшок, внутри которого, в маслянистой воде, издавая зловоние, плавала разлагающаяся челюсть жертвенного животного. С точки зрения вуду в этом нет ничего «нечистого», как нет нечистого в самой жизни тропического леса, живущего в усиленных ритмах рождения и умирания. Челюсть козла, чью кровь выпили духи – резонатор силы, что в склепе предков Тьерри Амоссу, что в лесном санктуарии. Все органы, связанные с речью, называемые гла, являются такими инструментами, поскольку слово – важнейшее человеческое умение, каковым он структурирует мир, накапливает знание, защищает себя и поражает врагов.
С древних времен лес стал космосом африканских религий, и алтари вуду приоткрывают адепту вход в темноту леса, где играют оборотни и гибридные существа, где плещется агрессивное разнообразие жизни. Город – это тоже лес. Алтарь, смотрящий в город, открывает город как лес: по водосточным трубам словно по корням священных деревьев поднимаются духи мертвых, рельсы становятся тропой несокрушимого железного Огуна, а трансфер товаров и денег на рынках есть не что иное как материальная магия превращений, благословение матушки Йансан и её девяти мертвецов.
Но не спешите с выводами о вуду: это вовсе не «религия природы», как иногда пишут в дешевых путеводителях и оккультных брошюрах, рекомендующих добавить «первозданную мудрость» к городской суете. В равной мере вуду – не есть примитивный культ демонов и колдовства из колониальных страшилок. В вуду проявлена сложность встречи человеческого и нечеловеческого, ясного и непознаваемого. Первый белый бабалао, фотограф-эстет и этнограф-самоучка Пьер Верже, сбежавший от европейской войны и европейской же скуки, обнаружил, что «поклонение оришам, в принципе, направлено против природы»: хотя ориши и водуны представляют собой силы природы, они находятся по ту сторону ее необузданности и неподконтрольности, будучи силами, если не прирученными, то подвергшимися закалке, упорядочению и согласованию. Они суть следы, структуры и локусы встречи человеческого с нечеловеческим, иначе говоря – силы бытия, с которыми обожествленный первопредок установил ритуально отрегулированный «оборот взаимозависимости».
Водуны обитают там, где, взаимодействуя друг с другом, культура и природа обнаруживают, что являются одной и той же материей. Водуны – это «провал» природы и культуры друг в друга, сквозь ритуальное пористое тело вуду, сквозь сито адзралы. Такой провал или проем, вероятно, не может обойтись без странностей, аномалий и искажений, вспыхивающих во время соучастия в нечеловеческом.
Единая материя скользит вдоль самой себя. В возникающих на ее поверхности складках, как в карманах, накапливается сила аше. Сегодня складка образовалась тут, а завтра она расправится и появится в другом месте. Вчера Легба охранял наш забор, а сегодня ливень смыл его, и он ушел, но оставил пару глазок каури словно семя – он вернётся, мы построим нового Легбу, призовем силы пращуров, которые всегда с нами, которые обитают в нашей крови! Только плесните Легбе пальмового вина, чтобы взбодриться! Всюду – перекресток, весь мир – перекресток, на каждой пяди земли – предки, масло и кровь.
Дом оставленных фетишей
Одно дело – природное видоизменение или разрушение фетиша, другое – когда люди сами отказываются от фетиша, выбрасывают или продают его. В таких случаях фетиш может быть признан «сломанным» и нуждаться в «починке». Этот сюжет реализовался в моем случае автоэтнографическим образом.
В Ломе, столице Того, обнаружилось атмосферное место – дом, где торгуют старыми фетишами. Само здание – колониальной эпохи: по углам густая вуаль из паутины, на стенах осыпающаяся побелка, обязательные для тропического климата разводы, круги и потеки – слезы дождя и дыхание океана. Когда-то тут была гостиница для белых буржуа, а теперь это – часть городского рынка, которую, впрочем, не так легко найти в хаотичной застройке громоздящихся друг на друга лавок, складов и киосков.
Во внутреннем дворике прямо на бурый песок брошены циновки и яркие тканные дорожки. Под деревом – мусульманский молитвенный коврик. Все (или почти все) торговцы фетишами здесь – мусульмане. Возможно, вудуисты не хотят по идейным соображениям или боятся заниматься распродажей своих сакральных предметов? Или просто дело в том, что мусульмане – отличные продавцы, представители исторически деловой и глобализированный культуры? Их действительно довольно много на столичном рынке, и они торгуют самыми разными вещами.
Почтенного вида старики, облаченные в элегантные длинные галабеи и разноцветные колпаки, проворные парни в ярких футболках, одни только мужчины, лязг засовов, взмахи рук, разговоры на пяти языках… – тишина мгновенно ломается при нашем появлении, торговцы открывают свои запертые магазины и наперебой зазывают нас внутрь, в темную сырость, где в изрядном беспорядке, подвешенные на гвозди и крючья, в коробках, ящиках и мешках, на полу, на стенах, на полках – томятся идолы, куклы и статуэтки, развешаны гроздьями цепи и ожерелья, щерятся частоколом острые металлические асэны, расставлены по углам изукрашенные хамелеонами трости, балансируют друг на друге полные неведомых субстанций горшки, тоскуют по руке жреца гадательные подносы, двоятся в собственных тенях рогатые маски.
Здесь раскиданы тяжелые словно оковы рабов металлические браслеты – это для Чамбы, который отвечает за души невольников и иностранцев. А тут трансцендентно голубой Гамбада, усаженный в эмалированную миску, под накидкой, прибитой к темени – божество союзов и связей. А вот истыканные гвоздями нкиси нконди из Конго. Морская мадонна из Бенина – деревянная Мами Вата с четырьмя головами, опоясанная желтым удавом. Терракотовые фигурки, напоминающие об искусстве легендарной культуры Нок. Скелеты-охранники, прибывшие из Калабара. Прекрасный эбеновый Шанго, легендарный царь йоруба, в бисерном ожерелье и с раздвоенными топором на макушке. Завернутые в газету близнецы Ибейи – бусы на шее, бусы на ногах. Облепленные раковинами каури зеркала – затрудняюсь сказать, из какой культуры и для какой именно волшбы предназначенные, – мутные не мигающие глаза мира мертвых. Бесконечные ряды маленьких деревянных человечков, которых когда-то наряжали в костюмчики, носили за пазухой и даже укладывали спать в специальные ложа – так называемые тогоссу, обитающие в домах приверженцев вуду.
Здесь фетиши со всей Африки! А есть даже иноземные, усыновленные – к примеру, увитая бисерным ожерельем статуэтка американского геральдического орла. Настоящее царство голодных духов, которых давно никто не угощает петушиной кровью и не присыпает тонизирующими порошками, которым больше не поют их волшебные песни, перед которыми теперь не бьют в барабаны и не пляшут стремительных танцев…
Эшу возвращается!
Это место, одновременно грустное и прекрасное, мрачное и живописное, наполнило меня хищным восторгом, который, однако, необходимо умело скрывать от прытких и проницательных продавцов. Среди предметов обыкновенных и распространенных здесь попадаются тонкие работы и вещи, как говорится, «музейного уровня». Но важнее другое: это – живые артефакты, чудесные порождения африканского космоса. И за одним из таких порождений пришел я сам.
Еще накануне поездки был план поискать в Нигерии изящного, вырезанного из дерева двухголового эшу Алайе. Попасть в Нигерию на этот раз не удалось. Но, может быть, эшу найдется тут, в Того? Он, конечно же нашелся, ровно такой (или даже красивее), как я представлял. Одно лицо, маленькое и тайное, расположенное на «затылке» его длинного гребня, излучает умудренное спокойствие, поскольку им он смотрит в суть вещей, а второе – «переднее», обращенное вовне – иронично и криво ухмыляется, словно испытывая мир и человека на прочность.
Эшу – есть становление, вечное движение, динамика всего сущего. Он –не дьявол, как думали колонизаторы (довольно близоруко – отождествлять концепты одной культуры с понятиями другой), поскольку в метафизике йоруба нет ничего похожего на манихейский или христианский дуализм.
Но он, конечно, трикстер и мастер лукавства. Выражая стихийность и двусмысленность человеческой жизни, эшу любит искушать людей – через их же собственные страсти. Так что внутри меня, где уже так долго длится, обрывается и снова возобновляется беседа, казалось бы, далеких друг от друга Европы и Африки, всплывают строки из «Фауста». Гёте, будучи христианином по своей сути, но вместе с тем оставаясь классицистом, наследником полуязыческого Ренессанса, акцентировал в образе Мефистофеля не фатальную демоническую непримиримость, а игру и опасное беспокойство жизни – угодные Творцу вещи:
Тогда ко мне являйся без стесненья.
Таким, как ты, я никогда не враг.
Из духов отрицанья ты всех мене
Бывал мне в тягость, плут и весельчак.
Из лени человек впадает в спячку.
Ступай, расшевели его застой,
Вертись пред ним, томи, и беспокой,
И раздражай его своей горячкой.
Мой эшу, выкупленный из лимба фетишей, вернулся в мир вуду – через «починку» уже в Уиде. Его возвращение сопровождалось чередой странных синхроний, неожиданных маршрутов, полезных знакомств, сомнительных страстей и мистических прозрений – два дня и две ночи, описать которые можно разве что через новеллу в стиле магического реализма.
Отдельно упомяну, что жрецам пришлось налаживать отношения между моим новым эшу и старым, афро-кубинским эшу, которого здесь называли Легбой, поскольку в ходе исторических трансформаций фетиш эшу в сантерии унаследовал форму, распространенную не в Йорубаленде, а в Дагомее. После некоторых торгов и введения специальных правил, оба трикстера согласились жить и работать бок о бок.
Не обошлось и без курьезов, так часто дающих пищу для этнографической рефлексии. Гостиница, где мы остановились, принадлежала мусульманам, и для них было шоком обнаружить в мусорном ведре, в моем номере, остатки перьев и окровавленные салфетки – это я очищал своего эшу после церемонии в капище. Столкнулись два мира, две разных системы чистоты и грязи: в исламе подобные субстанции, тем более связанные с «идолопоклонством», являются наджаса – нечистыми веществами, оскверняющими пространство и тело. Пришлось заверить всполошившегося отельера, что ритуал происходил далеко от его заведения. Да отметить про себя: как тяжело, должно быть, представителям авраамических религий жить в насквозь вудуистской Уиде…
Священная влага Маву
Маву – это верховный Бог-Творец. У него нет фетишей и алтарей, нет собственных жрецов и церемоний. Всё в этом мире принадлежит Маву: матери и отцы, воды и тверди, песок и взвеси, рабы и свободные, реки и облака, моря и леса, деревни и города, жизни и смерти, животные и растения. Маву – как бесконечный океан или атмосфера, где сущности, события и вещи колеблются, появляясь и исчезая на волнах становления. Все счастья, несчастья и опасности принадлежат Маву.
Одни считают, что Маву не имеет образа, другие говорят, что Маву – Праматерь, а не Праотец: европейским миссионерам, позаимствовавшим это имя для обозначения библейского Создателя, так не удалось внушить представителям местных народов образ небесного старца. Уатчи до сих пор именуют Маву матерью, сближаясь, впрочем, с нетрадиционной мыслью Иоанна Павла I, говорившего, что в Творце больше от материнской заботы, чем от отцовской суровости. Иногда африканцы представляют Маву двуполым или бесполым. Мне, имеющему европейский культурный бэкграунд, Маву кажется близким неописуемому Богу апофатической теологии или Бытию как таковому.
Говорят, что имя Маву пришло на смену ещё более древней божественной старухе, зовущейся Нана Булуку, культ которой в ходе смены правящих династий претерпел «понижение». Нана из прародительницы сущего превратилась со временем в хозяйку болот и лагун. Но болота и лагуны – суть тот же хилус, топкая, первобытная, липкая субстанция жизни, резервуар для появления новых тварей. Небо и Земля здесь все ещё смешаны в примордиальном единстве – обиталище опасных вирусов, лаборатория целебных и опьяняющих трав.
Визуальная эстетика вуду, тревожная и завораживающая, демонстрирует силы, населяющие вселенную Маву. Это столь же эстетика, сколь и – онтология. Онтология проницаемости и встречи (отверстия, шрамы и перекрестки), онтология нестабильного пограничья (потеки и кляксы), онтология странности (причудливые фетиши, фокусничающие адепты, священные дети-инвалиды, гибридные сущности и аномальная событийность).
Лунная влага Маву – половины божественного гермафродита, демиурга Маву-Лисса – сочится сквозь всю «дикую материальностью» мира, а эта материальность, говоря словами феноменолога Дилана Тригга, властвует над человеческой субъективностью, которую она порождает, чтобы вскоре поглотить и растворить в анонимности смерти.
Вязкие, мутные, чудесные, небезопасные ландшафты вселенной вуду. В их пульсе сияют благородные жемчужины, яркие самоцветы и бесценные клады – священные нечистоты великого змея.