Вступление: тяжелое вхождение
В начале января 2026 года волна протестов в Иране, изначально экономического характера, быстро переросла в политические демонстрации. Внезапно у протестов появился лидер, ранее не имевший явной популярности: сын последнего шаха, Реза Кир Пехлеви. Стоило ему призвать людей выйти на улицы 8–9 января, как протесты приобрели массовый характер и стали прямо направлены против режима аятоллы Хаменеи. Сразу после этого в стране настала зловещая тишина: пропал интернет, связь, а улицы городов и деревень залились кровью. По рассказам очевидцев и собранным мною свидетельствам, протестующих разгоняли силы КСИР, «Басиджи», лояльные Ирану отряды иракского шиитского ополчения «Хашд Аш-Шааби», а также боевики из шиитских организаций «Хезболла», «Фатимиюн» и «Зайнабиюн»…
15 января. Бойня, о масштабах которой можно было только гадать, шла уже неделю. На эту дату у меня был запланирован вылет в Ирак: наконец-то началась долгожданная командировка. В аэропорту я встретил одного знакомого; дезориентированный, был весь на нервах. Сказал, что постоянно проверяет табло вылетов-прилетов. Его жена находилась в Иране, а ночью прошлого дня сообщили, что страна закрывает воздушное пространство из-за угрозы авиационного удара со стороны США и Израиля. Друг был явно взволнован: до него доходили противоречивые сведения о том, что вылететь всё ещё можно на самолете иранской авиакомпании, но только если успеть купить билет… и он совершенно не знал, удастся ли это его жене. У него уже несколько дней не было связи с Ираном. Звонки перенаправлялись на случайные номера; на другом конце провода слышались голоса незнакомых людей, говорящих на фарси или очень плохом английском.
Неожиданно для всех у знакомого раздался звонок телефона. Жена сообщила, что ее самолет сел в Москве. Без какой-либо предварительной информации на табло появилась строчка ее рейса. Мне удалось застать встречу супругов.
Радость воссоединения семьи была омрачена горем и отчаянием. Голос жены дрожал и постоянно прерывался от слез; руки тряслись, речь рвалась всхлипами и вздохами.
— Как они могли предать имама Хусейна? Как они могли от имени ислама творить такое? — повторяла она.
— Всё будет хорошо, — говорил он. Важно, что теперь она наконец была в безопасности.
Но в Иране осталась её семья, остались родственники.
— Тётю ранили в ногу, её не увезли в больницу, — говорила она. Я слышала целыми часами непрерывную стрельбу! Они привезли «душка»Так иранцы называют советский крупнокалиберный пулемет ДШК, который активно использовался для стрельбы по уличным толпам.! Они вламывались в палаты, расстреливали тех, кого не смогли добить на улицах! Они разъезжали на мотоциклах и стреляли во всех, кто им не нравился. Как они могли это сделать от имени ислама? — твердила она со срывающимся голосом.
Я пожелал супругам прийти в себя и отправился на посадку в самолет. Услышанное и увиденное оставило самое пренеприятнейшее впечатление: действительно, грустно осознавать, что государство и отдельно взятые лица используют светлые и чистые для миллионов верующих исламские образы и нарративы для развязывания войны с собственным народом. И если суннизм уже давно болеет ставшим привычным салафитским джихадизмом, то поражение шиизма политисламистской чумой многие как-то не склонны брать во внимание и осмыслять. Во многом ввиду кажущейся локальности явления: если шиизм, то это что-то чисто иранское. Весьма и весьма ошибочное мнение.
В Ираке помимо рабочих моментов я уделил также время общению с местными на самые разные темы, включая политические. Со священниками мне хотелось особенно обсудить события в Иране и их мнение на этот счет. Поразило меня то, что подавляющее большинство моих собеседников крайне уклончиво выражало свою слабо артикулируемую позицию по данному вопросу. Кто-то просто повторял известную в Ираке пугалку, что если не Иран, то в Ираке снова американцы провоцируют гражданскую войну и т.д. Лишь малая часть украдкой и тихо, почти шепотом говорила, что Хаменеи будет отвечать перед Аллахом за пролитую кровь, но он «свой», и вообще лучше сторониться политики. Тогда я задался вопросом: а как деспот и убийца может быть «своим»?
Позже, уже по возвращении из командировки, мне попался на YouTube ролик канала «Шиитский подкаст», где известный на постсоветском пространстве шиитский проповедник Курбан Мирзаханов вместе с ведущим обсуждали события января 2026 года в Иране. Они разобрали множество тезисов о том, почему произошедшее было «дело рук империалистов США и Израиля», как народ сплотился вокруг верховного лидера, и почему все погибшие были «агентами Моссада». Такая аргументация уже встречалась мне ранее среди лояльных иранскому режиму религиозных и гражданских кругов; но теперь пропаганда, доносившаяся со всех околорелигиозных медиа, была особенно интенсивной.
На момент написания этой работы на дворе март. Апокалиптическая последняя битва Ирана с «Большим Сатаной» в лице США и его прислужником Израилем, к которой режим аятолл готовил народ все свое существование, спустя 47 лет все-таки случилась. Под ударами союзных сил гибнут гражданские, разрушается страна. Но в огне войны сгорают и те, кто этого давно заслуживает. Многих генералов КСИР уже нет, религиозная верхушка страны взлетела на воздух. Погиб и сам лидер Ирана Али Хаменеи, что не могло остаться без внимания населения: многие иранцы танцы и песни устраивали вопреки бомбежкам и страху за свою жизнь. Были и те, кто сплотился вокруг своего мертвого лидера. А религиозное медиапространство начало транслировать всему миру послание единства всех мусульман вокруг кончины великой личности единственного успешного лидера сопротивления экспансии США на Ближнем Востоке. Кажется, что мир поверил, что события в Иране подобно трагедии сектора Газа будут однозначно и в непримиримом тоне восприняты правоверными.
Но что, если это не так? Очень часто в ходе общения с различными представителями религиозного мира, будь то шииты, сунниты или вообще немусульмане, приходится сталкиваться с, видимо, глубоко, укоренившимся представлением о том, что шиитское глобальное сообщество якобы является единым, неделимым и сплоченным вокруг фигуры уже покойного аятоллы Хаменеи, иранского режима и, шире, иранского политического проекта, основанного на революционной доктрине власти правоверных шариатских ученых. В этой логике именно верховный лидер Ирана выступает в качестве центральной фигуры, институционального гаранта и своеобразного центра притяжения для всего шиитского мира. Из подобной перспективы может сложиться впечатление, что глава иранского государства одновременно является и главным духовным авторитетом современного шиизма. Однако такое представление значительно упрощает реальную картину.
Именно разнообразие оценок данной политической доктрины, а также существование альтернативных позиций, в том числе радикально негативных относительно обоснованности политического ислама в рамках ортодоксальной шиитской доктрины, позволяет увидеть, насколько в действительности неоднороден и фрагментирован современный шиитский мир. Показать эту внутреннюю сложность, множественность интерпретаций и конкурирующих линий внутри шиитской традиции и является основной задачей настоящего материала. Также я намерен кратко рассмотреть генезис института духовенства в современном шиизме, и то, насколько сложившееся положение соответствует классическим шиитским представлениям об устройстве религиозной общины. Также затрону вопрос того, каким образом сформировавшиеся институты во многом способствовали возникновению политико-исламистского проекта в рамках шиитской традиции. В этом контексте будет затронут и вопрос о появлении того политического образования, которое известно как Исламская Республика Иран и которое в современном мире для многих наблюдателей нередко выступает своего рода ложным синонимом мирового шиизма в целом.
Дополнят мой рассказ зарисовки «с полей»: из Ирака, Ирана, России…
Шиизм: от идеалов Непорочных до корпорации чалманосцев
Ирак. 2025 год. Город Эн-Наджаф, Усыпальница Имама Али, главная библиотека, офис ответственного по делам хранения редких экземпляров.
Сижу на встрече делегатов в преддверии дня рождения Имама Хусейна. На лакированном столе из красного дерева в офисе расставлены стаканчики с чаем, пахлава, дорогие конфеты. Ответственный по делам хранения смотрит на меня очень внимательно, осматривает с ног до головы, выжидая, каким будет моя первая реплика. Я решаюсь прервать молчание:
— Видите ли, уважаемый господин директор, в России активно переводятся классические и новые шиитские работы, есть много хороших и талантливых братьев, которые вовлечены в распространение знаний Ахль Аль-Бейт…
— Да, конечно, ма ша Аллах!
— …и я хотел бы в качестве признания заслуг духовенства усыпальницы Повелителя правоверных дать на каталогизацию и хранение вот эту русскую книгу о шиизме и познании ислама.
— Чудесно! Обязательно займусь этим, когда у нас откроется Отдел иностранной литературы.
— Это хорошо. Скоро ли планируется открытие?
— Как вам сказать, ин ша Аллах, скоро, скоро… Еще какие-то вопросы?
— Да, вот какое дело. Один мой знакомый готовит перевод одной книги… и он ищет финансирование, чтобы кто-то помог потом с версткой там, знаете, тиражом… Дело-то обычное, но…
— Но?
— Но издательство университета Аль-Мустафа в Москве не дает четкого ответа, как они планируют оформить эту работу, как авторское произведение или как авторский перевод… Вот я и подумал, не могли бы представители…
— Уважаемый брат… — отрезал мой собеседник. Его тон сместился с учтивого на строгий и сухой.
— Да?
— Вы кому таклид делаете?
— Господину Сейиду Али Систани, разумеется
— Ну так и попросите у вашего офиса в России денег на финансирование этого предприятия!
— Но у господина Мосули нет денег, чтобы…
— Нет? Что ж, это довольно прискорбно. Честно говоря, приди вы сюда с предложением об инвестициях в развитие офиса Систани, с постройкой мечети… это было бы очень, очень хорошо. Помнится, открытие библиотеки в Лондоне было отличным начинанием… Но Россия? Послушайте, у вас есть фонды, там Аль-Мустафа, там иранские организации спокойно вашим знакомым с этими делами помогут, зачем обращаться к нам?
— Они не очень хотят иметь дело с теми, кто не говорит о своей приверженности идеям рахбара направо и налево.
— Да, но если вы говорите, что Офис Систани испытывает проблемы с финансированием шиитских проектов, то не лучше бы сначала позаботиться о благосостоянии уважаемого шейха? Быть может, стоит ЕМУ помочь с распространением нашего истинного учения?
— Я так понимаю, вы намекаете на невозможность разрешения моей просьбы?
— Увы, у Атабат Алавийа есть много других дел. Но книгу Вашу я обязательно занесу в каталог. Если бы я только знал русский язык! Уверен, я бы ее почитал…
Согласно шиитской доктрине, имам является не просто политическим лидером общины, а носителем божественно установленного руководства. Он продолжает миссию Пророка в аспекте истолкования откровения и сохранения подлинного смысла веры: его слова и поступки обладают нормативным авторитетом наряду с Кораном и пророческой Сунной. Имамы от Али до ушедшего в большое Сокрытие Махдисогласно шиитскому преданию, к моменту рождения имама Махди репрессии Аббасидов достигли своего предела. Изначально ребенком имам Махди ушел в малое сокрытие, имея последовательно четырех доверенных представителей (наиб). После смерти всех наибов началась эпоха Большого Сокрытия, которая длится до сих пор и закончится только ближе к концу времен. считаются ма‘сум, то есть безгрешными и защищенными от заблуждения в делах веры. При этом они остаются смертными людьми, подверженными смерти и насилию.
Имамат мыслится как наследуемая сакральная линия, передающаяся по прямому родству, то есть от отца к сыну. Единственным исключением в ранней истории стало преемство после смерти второго имама Хасана ибн Али, когда руководство перешло к его брату Хусейну ибн Али, трагическая смерть которого в битве при Кербеле от рук Омейядов стала конституирующей в идеологии мученичества и отречении от врагов Дома Пророка, к которым относят в разных трактовках от наиболее агрессивно настроенных к шиитам мусульман и немусульман до в целом любых не-шиитов.
Важная составляющая классических взглядов шиитского ислама — это отрешение от вопросов власти, управления и занятия государственных должностей до прихода Имама Махди. В основе этого принципа лежит простая логика — Имам является непорочным и непогрешимым владыкой тварного мира, назначенного на данную должность самим Всевышним Аллахом. Имам и только Имам может править людьми так, чтобы на всём белом свете торжествовала справедливость, отсутствовали войны и нищета. Любой другой с этой ролью a priori не справится и рискует превратиться в тагута, то есть тирана и угнетателя. Особенно плохо, если нечто такое произойдет от имени чистой и светлой религии Ислама.
Аби Басир передает от Имама Садыка, мир ему, что он сказал: «Всякое знамя, поднятое до восстания Каима (Имама Махди) — обладатель его Тагут, поклонение ему (шайтану, идолам) помимо Аллаха».
(«Аль-Кафи», том 8, стр. 295)
Однако Сокрытие последнего Имама оставило шиитов в принципе без какого-то бы ни было руководства. И обществу пришлось искать компромисс. Развитие впоследствии системы шиитских духовных авторитетов (улемы/улама), отличительной внешней чертой которых было и остается ношение особой чалмы (в наше время черной для потомков Мухаммада — сеидов, белой — для всех остальных), было направлено на решение вопроса о руководстве общиной в период Сокрытия Двенадцатого имамаСреди наиболее острых вопросов остается, например, статус шиитского религиозного налога (хумса), который в отличие от закята не совсем понятно, кому платить - Сокрытому Имаму, который простил верующим этот налог до конца времен, или священникам как ответственным за сохранение религиозной традиции., однако оно не давало окончательного ответа на то, кто должен обладать светской властью. Все изменилось, когда изначально бывшие суфийским движением Сефевиды при поддержке кызылбашейКонфедеративное объединение туркоманских групп Средней Азии и Закавказья. Группы Ирана и Азербайджана придерживались особых воззрений на фигуру шаха как наивысшего религиозного авторитета и духовного наставника захватили власть в Персии в начале XVI века и провозгласили шиизм государственной религией, что создало серьезную теологическую проблему в местной некогда суннитской среде. Поскольку дискурс шиизма отличает акцент на статусе угнетенности ожидающих прихода Махди шиитов, то легитимность светских монархов ставилась всегда под вопрос. Сефевидам пришлось искать способы оправдания своего правления и обоснования претензий шиитов на начавшееся религиозное доминирование в регионе, для чего они привлекали ведущих шиитских богословов из Ирака и Ливана.
Чтобы укрепить свою легитимность, Сефевиды создавали ложные генеалогии, утверждая, что являются потомками Пророка и имама Али, а также представителями Махди в период его Сокрытия. Известный социолог религии Али Шариати, о котором еще будет сказано далее,считал, что в интересах укрепления владычества новоиспеченных шахов из этой династии постепенно родилась искаженная, пассивная и придворная форма шиизма, превращенная в религию траура и ритуального оплакивания, которая обслуживает власть и отворачивает людей от борьбы за справедливость. Тем не менее, они не смогли полностью заменить устоявшуюся иерархию ученых-богословов, которые продолжали восприниматься народом как истинные духовные наставники, в то время как шахи считались преимущественно временными правителями.
Исламовед Акиф Тагиев подчеркивает , что сложившаяся современная система шиизма является результатом конфликта изначально методических, а затем и частично политических школ в рамках одного течения — усулитов и ахбаритов. В основе этого деления изначально лежали принципы и методы, по которым факих (правовед) выводит шариатские нормы из первоисточников: Корана и шиитской Сунны пророка Мухаммада, Фатимы Захры и двенадцати имамов. И если школа усулитов считала допустимым и обязательным иджтихад живых ученых‑муджтахидов , которые на основе разума и консенсуса формулируют фетвы для старых и новых ситуаций, то ахбариты возникли в XVII веке как протестная группа, которая во главе с Мухаммадом Амином Астарабади высказалась против рационалистических тенденций в шиитском праве и богословии. У усулитов сложилась система марджа’ийя, которая предполагала определенную иерархию “знаний” и опыта изучения шариата. Наиболее успешные на этом поприще священники образовывали вокруг собственного имени целые ряды сторонников-мукаллидов, которые ориентировались на конкретно этого исламского ученого в вопросах правильности исполнения религиозных обязательств. Так оформился принцип таклида, то есть следования главному религиозному авторитету (марджа’ ат‑таклид) и его рационально обоснованному мнению касательно шариата и его норм. Ахбариты же увидели в этом не только заимствование определенных методологических принципов у суннитов, но и политический подтекст складывания чуждого шиизму религиозного института. Иджтихад они объявили недозволенным, таклид кому‑либо, кроме «непорочных» имамов, считался узурпацией прав единственных хранителей традиции (фактически — аутентичных сборников хадисов, которые нельзя трактовать якобы на свой лад), исходя из чего отсутствовало какое-бы то ни было признание религиозного авторитета муджтахидов и марджа’ ат‑таклид, которые в силу авторитета у рядовых верующих претендовали на некоторую власть над уммой. Важен в споре усулитов и ахбаритов был выраженный скепсис последних к идее исламского правления до прихода Махди.
После падения династии Сефевидов в XVIII веке и периода хаоса в Персии установилось правление династий Каджаров. Рационалистическое богословие и укрепившийся институт марджа’ийя в рамках усулитского направления к этому моменту окончательно и бесповоротно победило ахбаризм, став ко всему прочему и правовым ориентиром для подавляющего большинства верующих. Шиизм XIX-нач. XX вв. превратился из преимущественно религиозно-юридической традиции в один из ключевых политических ресурсов региона, чему предшествовал болезненный социальный опыт потрясений из-за сектантских расколов, массовых дестабилизирующих религиозных движений (например, восстание бабидов и возникновение Веры Бахаи), а также осмысление религиозными авторитетами в целом не особо успешной конституционной революции на излете власти Каджаров и установления власти куда более светских и прогрессивных Пехлеви. Все это привело к политической теологизации масс и институциональной централизации власти в руках религиозного руководства, которое до сих пор в странах со значительным шиитским присутствием образует альтернативный полюс власти.
В наши дни большинство авторитетных шиитских ученых чем-то напоминает влиятельных сотрудников транснациональной квази-церковной (при всей условности для ислама такой формулировки) корпорации: у них есть свои офисы, свои официальные сайты, личный штат помощников и иногда (например, в случае с иракским деятелем Муктадой Ас-Садром ) даже свои личные армии.
Если подходить к этому критически, то в современном виде шиизм всё чаще воспринимается не как «религия Непорочных Имамов», а как религия институционализированного духовенства, которое за последние два столетия постепенно сосредоточило в своих руках религиозный, финансовый и социальный капиталы. Так как в эпоху сокрытия двенадцатого имама реальная интерпретация норм и управление религиозной жизнью оказались в руках улемов, это привело к формированию модели, в которой наиболее влиятельные (и богатые) ученые стали фактическими медиаторами между верующими и сакральным измерением Аллаха, Пророка и его Семейства.
В рамках этой модели ключевым становится ставший крайне политизированным вопрос таклида: кому именно верующий подчиняется в религиозных вопросах. Лояльность конкретному марджа‘ превращается в принципиальный маркер принадлежности, когда каждый ученый-правовед становится сам себе политической партией, и тем самым религиозная идентичность начинает определяться не только верой в имамов, но и включенностью в иерархию признанных авторитетов. В противном случае рядовой шиит рискует оказаться нерукопожатным среди большинства, казалось бы, единоверцев.
Одновременно усиливается финансовая и институциональная автономия духовенства. Сбор хумса от имени имама, контроль над религиозными фондами, претензия на косвенное представительство «скрытого» имама — всё это укрепляет положение улемов как самостоятельной корпорации. В шиитской среде формируется обширный корпус рассказов о караматах (чудесах) и особых духовных качествах выдающихся ученых, что дополнительно сакрализует их статус.
Хумс, пожалуй, это краеугольный камень современной шиитской экономики. Слово «хумс» происходит от арабского خُمُس и буквально означает «одна пятая», то есть двадцать процентов. Чаще всего, когда говорят про деньги в контексте ислама, говорят именно о закяте как об основном религиозном налоге, однако в современном шиитском мире именно хумс играет более заметную роль. Причина заключается в том, что закят в шиитской юридической традиции обязателен лишь для ограниченного числа видов имущества: зерновые культуры, скот, золото и серебро в определенной таре. В условиях современной экономики такими активами владеет сравнительно небольшое число людей. Хумс же трактуется значительно шире и распространяется на различные виды прибыли и доходов. Поэтому на практике именно он становится главным источником религиозных выплат. Благодаря этой системе шиитское духовенство получает финансовые ресурсы, которые обеспечивают ему заметную экономическую и в определенной степени политическую независимость. Как хумс выводится?
Для большинства верующих всё сводится к довольно простому правилу: если в конце года после уплаты всех жизненно необходимых расходов остается свободная прибыль, с этой суммы выплачивается двадцать процентов. Собранные средства распределяются в соответствии с коранической формулой. В тексте Корана перечислены шесть категорий получателей, однако в шиитской практике их обычно объединяют в две большие части. Первая называется «доля Имама» и исторически предназначается Богу, Пророку и имаму как религиозному руководителю общины. Вторая часть называется «доля садатов».
Она предназначена для поддержки нуждающихся, сирот и путников из числа потомков пророка Мухаммада. Серьезное обсуждение возникло после того, как в шиитской доктрине утвердилось представление о «Великом Сокрытии» двенадцатого имама Махди, то есть после 9-го века н.э. Поскольку имам считается скрытым и недоступным для прямого контакта, богословам пришлось решить, как поступать с той частью хумса, которая предназначена именно ему. В разные исторические периоды предлагались разные решения. Некоторые считали, что верующие могут временно освобождаться от выплаты до его возвращения. Другие предлагали копить и сохранять эти средства до возвращения имама. В современной шиитской традиции наиболее распространена позиция, согласно которой верующий передаёт хумс своему высшему религиозному авторитету, чьим юридическим мнениям он следует. Ученый рассматривается как представитель имама в вопросах религиозного руководства и распоряжается средствами на благо общины.
На практике эти деньги используются для самых разных целей. Они идут на содержание религиозных семинарий и образовательных центров, строительство мечетей и библиотек, поддержку бедных, финансирование благотворительных программ и религиозного просвещения. Важная особенность этой системы состоит в том, что выплата хумса в большинстве случаев не обеспечивается государственными санкциями. Формально она основана на личной религиозности человека и его доверии к духовному авторитету. Тем не менее объём таких средств может быть весьма значительным: например, в начале 1980-х годов бюджет образовательных учреждений в иранском священном городе Куме оценивался примерно в сотни тысяч долларов ежемесячно, и значительная часть этих средств поступала именно из хумса.
В результате современный шиизм в значительной степени оказывается социальным конструктом, построенным вокруг корпорации религиозных авторитетов, где прямое символическое обращение к Имамам опосредуется ролью священников и их фетвами. Имамат в этой парадигме пусть и остается фундаментальным теологическим основанием, повседневная же религиозная практика во многом уже давно структурируется именно через институты духовенства. В таком состоянии нынешний шиизм существенно отличается от нормативного идеала, который приписывается учению имамов.
Обыкновенный рахбаризм: как появилась доктрина Вилаят Аль-Факих и Исламская Республика Иран
Исфахан, Иран. Жаркое лето 2023 года. Сижу под мостом со старожилами города. После того, как река пересохла, опоры моста стали местом общественного собрание, где вдали от представителей власти можно исполнить традиционные иранские песни, поплакаться о проблемах в жизни… ну и конечно же поругать власть.
Вот и зашел у меня такой интересный разговор с усатым продавцом с базара.
— Аятолла Хомейни был на редкость уникальный человек!
— Неужели? А чем эта уникальность обусловлена?
— Перед революцией он говорил, что вернётся в Иран, когда еще находился во Франции. Есть видео, где он прямо обещает: мол, я вернусь, буду сидеть в Куме, заниматься своими научными занятиями, в политику вмешиваться не буду. Нужно только свергнуть шаха, покончить с шахской властью… и всё.
— Помню, он еще обещал всем свободу при новой власти.
— Да! Он говорил, что в будущем в новом исламском государстве будет полная свобода. Даже коммунистам, говорил, дадим свободу: если хотите, то издавайте свои газеты. Свобода слова, свобода мнений, все дела. И это говорил человек, который, по сути, уже понимал, какой политический проект он собирается реализовывать, понимаешь? Во-от!
Когда он прилетел в Иран, его первая речь, сразу после того как он сошел с трапа самолёта и обратился к людям, тоже хорошо известна, она записана на видео. С чего он начинает? Он говорит: мне стыдно смотреть в глаза матерям, которые потеряли своих детей. Речь, конечно, о жертвах при шахе. А знали бы люди, сколько детей потеряют эти матери спустя пару лет его правления…
Имам ас-Садик Джафар ибн Мухаммад, да будет мир с ним, сказал: «Верующий относится к Али…» <…> «…и верующий является моджахедом, ведь он сражается с врагами Аллаха, велик Он и Свят, с помощью такыи (сокрытия своих взглядов) в государстве лжи и с помощью меча в государстве истины (то есть рука об руку со своим Имамом)»
В первой половине XX века воцарившийся в результате военного переворота Реза-шах Пехлеви проводил стремительную модернизацию страны, подавлял консервативную и традиционалистскую оппозицию, но одновременно делал ставку на авторитет шиитского духовенства среди народных масс, потому во многом способствовал развитию духовных семинарий в священном иранском городе Куме , чтобы создать противовес традиционному центру шиизма в иракском городе Эн-Наджафе. Его сын, Мухаммед Реза, продолжил и интенсифицировал начинания отца, столкнувшись позднее с еще более решительным протестом, лидером которого в 1970-х годах стал аятолла Рухолла Хомейни.
Забегая немного вперед, скажу, что именно в рамках усулитской парадигмы аятолла Хомейни развил политическую доктрину вилаят‑аль‑факих и концепцию Исламской Республики. При этом идеи Хомейни представляли собой сплав религиозной мысли с левыми революционными настроениями, популярными в тот период, и включали во многом элементы марксистской лексики. Теологическое обоснование полностью базировалось на разработанной Хомейни интерпретации Корана и шиитских традиций .
Но на чьи идеи опирался будущий лидер Ирана? Можно для этого начать разговор о генезисе политисламизма как такового, но в таком случае мы уйдем слишком далеко, поэтому обойдемся ключевыми фигурами именно внутри страны. Ключевую роль в складывании шиитского исламистского дискурса сыграл уже упомянутый Али Шариати. Он радикально реинтерпретировал шиитскую мысль, превратив образ убитого Омейядами Имама Хусейна из сакрального мученика в образ революционного субъекта борьбы угнетенных (мустаазафин). Ранний шиизм Шариати относил к подлинно «красному» (революционному), противопоставив ему ту самую «чёрную» политико-ритуальную форму, закрепленную при Сефевидах. Шиитская идентичность у Шариати должна стать политически мобилизующей: ислам виделся как идеология освобождения, а не только совокупность ритуалов и юридических норм.
Другой иранский интеллектуал, Джалал Але-Ахмад, обогатил язык культурной и социальной критики, в которой религиозный дискурс сплетался с пафосом антиколониальной и антикапиталистической повестки. Але-Ахмад выступил с радикальной критикой западной модернизации, которая виделась не как нейтральный процесс технологического прогресса, а как форма цивилизационной зависимости Ирана и культурной деградации его общества, в особенности городского. Нам Але-Ахмад известен прежде всего как автор термина «гарбзадеги» (дословно «Отравление Западом»), которое примерно обозначает состояние современного ему народа, утратившего собственную историческую субъектность под воздействием внешних и чуждых моделей развития. Отсюда модернизационный курс шахского режима предстает как исключительный по своим последствиям разрушительный проект: бездумное заимствование и индустриализация без культурного основания, потребительство без социальной справедливости, секуляризация без духовной опоры. В этой логике Запад выступал не столько географическим понятием, сколько структурой господства, центр-Гегемонией, формирующей периферию через экономическую и идеологическую зависимость. Сопротивление шахскому государству, намекал Але-Ахмад, должно приобрести не столько политический, сколько экзистенциальный характер. В этой ситуации шиитские улемы казались ему единственной социальной группой, обладающей организационной автономией и способной противостоять государству и внешнему влиянию. Пусть Але-Ахмад и не выступал никогда с ультра-религиозных позиций, именно священников он рассматривал как потенциальных лидеров антиколониального сопротивления, способных мобилизовать массы на основе религиозной солидарности.
Рухолла Хомейни через опосредованный синтез обозначенных выше идей реализовал своей концептуальный поворот к «альтернативной современности»: настала пора перейти от классической шиитской критики и избегания власти в эпоху «сокрытия» двенадцатого имама к полномочиям религиозного руководителя управлять страной «в интересах порядка» и национального выживания. Сформированная концепция вилаят-аль-факих отодвинула нормативные рамки богословия в пользу критериев государственной целесообразности (маслахат). Чем-то отдаленно напоминает идеи Карла Шмитта: правовед-суверен, опираясь на язык теологии, принимает решение о своем чрезвычайном положении и при этом ставит сохранение политического целого фактически выше шариатского правового порядка.
Разумеется, такому парадоксальному присвоению сакрального в интересах революции нужно было исключительное благочестивое прикрытие. В своих лекциях 1970 года, опубликованных под названием «Исламское правление», Хомейни утверждал, что ислам охватывает все аспекты человеческой жизни, а значит, между религией и государством не может быть разделения. Он настаивал на том, что любое политическое устройство, не основанное на исламских законах, нелегитимно и ставит под угрозу души граждан. Если раньше шиитское духовенство (марджи и аятоллы) в основном занималось вопросами веры и правильного поклонения в период Сокрытия имама, не давая окончательного ответа на вопрос о том, кто должен обладать светской властью, то теперь настало время, когда шиитские законоведы как преемники имамов должны обладать не только духовным авторитетом, но и верховной исполнительной властью в обществе. В рамках этой системы статус Хомейни был возведен на исключительный уровень: его стали подчеркнуто называть «Имамом», что косвенно уподобляло его в какой-то мере Двенадцати имамам и указывало его исключительную роль не просто как лидера, но как практически непогрешимого главы общины. Может показаться, что такое сильное попрание шиитской анти-политической традиции должно было стать причиной того, что Хомейни нарекут еретиком и кафиром из-за плохо прикрытой претензии на Имамат Непорочных. Этот тезис небезоснователен, так как еще до Исламской революции в ортодоксальной среде появились скептики и откровенные критики взглядов Хомейни, которому помимо его идеи вилаят-аль-факих в вину ставили и ориентацию на суфизм .
Но вот наступил 1979 год. Революция. Шах Пехлеви покинул страну, Хомейни торжественно вернулся из изгнания и взял на себя руководство социальными и политическими переменами, провозгласив создание Исламской Республики. Подавляющее большинство избирателей проголосовало за упразднение монархии, а принятая в декабре того же года конституция официально закрепила за Хомейни статус Верховного лидера — рахбара. К слову, в среде критиков современной иранской идеологии название этого титула послужило основой пейоратива “рахбаризм”, которым для удобства называют политическую и религиозно-идеологическую систему Исламской Республики, которая распространилась среди шиитов далеко за пределами этой страны. Впрочем, эта доктрина до сих пор конфликтует с другими шиитскими центрами, в частности в Ираке, где духовенство никогда официально не принимало этот принцип.
Но его охотно приняли в иранской духовной семинарии Кума, где дискурс рахбаризма по итогу и нашел свое развитие.
Дискурс рахбаризма: (де)эволюция
Шиитская политическая мысль в стенах Кумской семинарии после Исламской революции 1979 года постоянно переизобретала саму себя. Богословы и теоретики постоянно пытались ответить на фундаментальный вопрос о том, как должно быть устроено управление обществом с фигурой рахбара во главе в эпоху Сокрытия Имама. Если рассматривать развитие этих дискуссий в период с 1980 по 2020-е годы, то условно можно выделить три крупных этапа, каждый из которых связан со своей центральной проблемой. Важно помнить, что Кумская семинария не является изолированной «лабораторией идей», она функционирует в постоянном диалоге и конкуренции с Эн-Наджафом и другими центрами шиизма через систему преподавательских связей, миграцию студентов и общие публикации. Примером такой интеллектуальной трансграничности служит влияние политического и религиозного иракского мыслителя Мухаммада Бакира ас-Садра на иранских семинаристов и самого Хомейни, особенно в вопросах социально-экономического устройства исламской уммы.
Первый этап охватывает период с 1979 года до конца 1990-х годов. В это время основным предметом споров стала легитимность власти исламского правоведа, то есть концепции вилаят-аль-факих. Внутри религиозной среды довольно быстро сформировалось несколько разных позиций. Часть богословов, среди которых были Месбах Язди и Джавади Амоли, придерживалась теории «назначения», согласно которой власть правоведа как выражение воли Имама продолжает исламскую богоугодную миссию, а роль народа заключается главным образом в поддержке её реализации. Другая группа ученых, включая Хосейн-Али Монтазери на раннем этапе и Салехи Наджафабади, выдвигала идею «выборного попечительства». В рамках этой концепции довольство Всевышнего легитимной властью должно подтверждаться выбором народа. Одновременно недолгое обсуждалась и модель «совета правоведов» семейства Ширази, которая рассматривалась как способ избежать как возможной диктатуры одного лидера, так и раздробленности власти. Впрочем, о ней я скажу позже.
Наряду с этим существовала и достаточно радикальная для своего времени позиция Мехди Хаери Язди. Он утверждал, что управление государством относится не к сфере шариатского права, а к области практической мудрости и современных обстоятельств, поэтому эта сфера фактически делегирована Богом самому обществу до Судного Дня. Такая позиция слишком «приземляла» пафос всей идеи Исламской Республики.
Во второй период, который охватывает примерно десятилетие с конца 1990-х до событий Зеленого Движения 2009 года , центр дискуссии постепенно сместился. Главной темой стало соотношение «республиканского» и «исламского» начала в политической системе. В этих обсуждениях можно выделить четыре основных направления. Одни богословы рассматривали республиканскую форму лишь как инструмент реализации исламского содержания (ислам как особая демократическая система). В такой модели народ реально участвует в политических процедурах, однако в конечном счете обязан подчиняться религиозному лидеру. Другие пытались примирить эти два принципа и утверждали, что ислам может быть совместим с процедурной демократией по западному образцу и в принципе неплохо сосуществовать с остальным миром. Примерно таких взглядов придерживался активный лидер Зеленого Движения Мир-Хосейн Мусави, которого после провала протестов посадили под домашний арест. Третья группа рассматривала республиканизм и ислам как взаимодополняющие элементы. С их точки зрения легитимность власти имеет двойственную природу, одновременно божественную и народную. Наконец, четвёртое направление, которое представляли такие мыслители, как Мохсен Кадивар, стало прямо говорить о том, что абсолютная власть правоведа плохо сочетается с демократическими принципами.
Третий этап начинается после событий 2009 года и продолжается до настоящего времени. Для него характерен более глубокий кризис дискуссии, поскольку в центре внимания оказался вопрос о том, насколько вообще эффективно правление Исламской Республики в существующей форме. На фоне растущего общественного разочарования в результатах деятельности режима аятолл внутри религиозно-интеллектуальной среды сформировалось несколько различных реакций.
Первое направление предлагает радикализировать систему и окончательно перейти от республиканской формы к модели чистого исламского государства. В этой концепции власть должна быть максимально сосредоточена в руках правоведа, который будет руководить процессом построения исламской цивилизации. В такой оптике любое препятствие должно рассматриваться как враждебное начинание. Нетрудно догадаться, что именно эта позиция и стала доминирующей.
Второе направление носит реформистский характер. Его сторонники предлагают вернуться к ранним идеалам революции, смягчить существующую модель власти и заменить концепцию «правления правоведа» идеей «надзора правоведа» (то есть духовное лицо консультирует правительство и дает ему шариатскую оценку, но не управляет само) при одновременном усилении роли выборных институтов.
Третье течение (которое часто ассоциируется с опальным мыслителем и «еретиком» Абдолкаримом Сорушем) говорит о необходимости перехода к светскому демократическому государству, в котором религия отделена от политических институтов, а основными критериями власти становятся компетентность и профессионализм, а не религиозный статус.
Духовенству, писали ученые Алави Боруджерди и Мохаммад Ясриб, следует вернуться к своей традиционной роли, связанной с толкованием веры и защитой шиитской религиозной традиции, а политическая роль улемов должна быть минимальной и ограничиваться сферой хисба, то есть общественными религиозными делами.
«Един Законодатель и Судия, могущий спасти и погубить: а ты кто, который судишь другого?»
У повелителя верующих (Имама Али) спросили: «Кто является лучшим творением после Имамов прямого пути и светочей во мраке?». Он сказал: «Учёные, если они праведны». И у него спросили: «Кто является худшим творением после Иблиса, Фараона, Нимруда и тех, кто присваивает себе ваши имена и прозвища и лишает вас вашего места и прав?». Он сказал: «Учёные, если они нечестивы».
О перспективах управления государством во главе с шиитским духовенством заговорили задолго до Хомейни и Хаменеи. В принципе, еще легендарный шиитский ученый 17 века Алламе Маджлиси в годы ослабления сефевидской власти по сути консолидировал вокруг себя все государственные ресурсы. А когда в начале XX века случилась конституционная революция в Иране и на политическом поле шиитское духовенство обнаружило себя в абсолютно выгодном положении, появились те, кто начал скептически подходить к самим перспективам кардинального перехвата инициативы в свои богословские руки.
Исходя из этого положения, Ахунд Хорасани разработал особую модель политического мышления. Он исходил из того, что в отсутствие непогрешимого Имама невозможно построить подлинно исламское государство, поэтому в реальных условиях необходимо искать такие формы управления, которые хотя бы ограничивают произвол власти.
С этой точки зрения выступать против справедливого по отношению к верующим и терпимого режима ради усиления чьей-то политической позиции фактически означало выступать против мусульманского благополучия. При этом он исходил из довольно простой идеи: ислам как подлинная религия накладывает определённые ограничения на действия людей во избежания сотворения зла. Эти ограничения могут вытекать либо из священных текстов, либо из разумных рассуждений. И в политике важнее всего не допустить деспотизма и злоупотребления властью.
Религия в этом отношении никогда не была тождественна политике и власти. Одним из главных опасений ученого было то, что появление государства, прямо называющего себя «шиитским», может спровоцировать другие религиозные общины создавать похожие, по сути фанатичные режимы. В таком случае шииты, которые во многих странах являются меньшинством, неизбежно окажутся под ударом. Хорасани часто подчеркивал, что духовенство должно оставаться своего рода «солью земли», то есть нравственным ориентиром для общества. Его задача исправлять пороки и напоминать власти о справедливости. Но если сама эта «соль» оказывается внутри власти и начинает гнить вместе с ней, она теряет всякую ценность. По его мнению, ученые способны бороться с несправедливостью правителей только пока они находятся вне государственной системы. Как только они становятся частью этой системы, у них появляется естественное желание защищать собственные ошибки и злоупотребления, прикрывая их религиозными аргументами и объявляя их почти что священными, поскольку идет апелляция к наивысшим авторитетам. В итоге священники используют все возможные ресурсы и начинают преследовать тех, кто пытается их критиковать.
Хорасани рассматривал госуправление как профессиональное призвание, наряду со всеми остальными. Оно требует практического опыта, административных навыков и знаний, которыми религиозные ученые обычно не обладают. Хорасани даже ссылался на примеры из ранней исламской истории. Он отмечал, что ни пророк Мухаммад, ни Имам Али не назначали на административные должности даже самых благочестивых и преданных людей, если у тех не было необходимых управленческих способностей. В качестве примеров он приводил таких известных сподвижников, как Абу Зарр или Мейсам Таммар, которые были и набожными мусульманами, и талантливыми администраторами, но не кем-то одним.
Критический тезис у Хорасани звучал так: когда священнослужители обещают создать идеальное шариатское государство (которое, напомню, под силу создать только Непорочному Имаму по воле Аллаха), они фактически вводят людей в заблуждение. Разочарование в таком проекте может ударить не только по политическим лидерам, но и по самой религии и в итоге люди начинают сомневаться в справедливости религиозных обещаний и даже в идее будущего прихода Махди. Ведь политика почти неизбежно связана с манипуляциями, недоговоренностями и обещаниями, которые невозможно выполнить, а когда этим начинают заниматься религиозные авторитеты, под удар попадает доверие к самому духовенству, и тогда все закономерно начинают задаваться вопросом: если ученые могут лгать в политике, не обманывают ли они и в вопросах веры?
Он также предупреждал, что когда религиозные деятели получают власть, религия постепенно начинает обслуживать интересы государства, а не наоборот. Ради сохранения своих постов и влияния духовные лидеры могут начать оправдывать любые действия власти, даже те, которые противоречат шариату.
Одним из столпов уже современной критики велаят-е факих является деятельность семейства Ширази, в частности Мухаммада Ширази, чья ранее упомянутая программа «шура аль-фукаха» (совет правоведов) прямо противоречила проекту Хомейни и стала мощным катализатором поляризации мнений и последующей политической вражды.
Мухаммад Ширази начал свою политическую деятельность в середине 1960-х годов в Кербеле, Ирак. Будучи наследником известной династии богословов, он претендовал на титул марджа, однако не получил поддержки в Наджафе; ведущие ученые, такие как Мухсин аль-Хаким и аятолла аль-Хои, сочли его слишком погруженным в государственные дела.
Важно оговориться, аль-Хои был самым авторитетным ученым Ирака своего времени. А еще он был сторонником концепции вилаят аль-факих гейр аль-мутлак, согласно которой факих обладает руководством в таких сферах, как разъяснение дозволенного и запретного, сбор хумса, определение начала нового лунного месяца, разрешение имущественных споров, но никак не политическим руководством.
«Во время большого сокрытия нет абсолютно никаких доказательств того, что подтверждает [вилаят факиха]. Вилаят является прерогативой только Пророка и Имамов, мир им всем. Факих не только не имеет вилаята в главных (важных вопросах), но он также не имеет никакого Вилаята даже не в спорных делах», — писал аль-Хои вместе с Мирзой Али Гарви Табризи в «Тангих фи Шарх урват аль-вуска»
Позже Ширази бежал в Кувейт и далее в Иран из-за преследований Саддама Хусейна. В период иранской революции 1979 года сторонники Ширази активно поддержали и Хомейни, а их боевая организация «аль-Амаль» под руководством Мухаммада Такы аль-Мударриси фактически контролировала улицы Тегерана. Но потом между условно «ширазитами» и «хомейнитами» начали копиться разногласия политического и религиозного характера.
Хомейни начал репрессии против вчерашних соратников: казнь министра Готбзадэ и публичное унижение великого аятоллы Мохаммеда Казема Шариатмадари, которого заставили извиняться перед Хомейни без чалмы на телевидении, глубоко потрясли Ширази. Он осознал, что революция сменила одну диктатуру на другую, причем «диктатура имамитской чалмы» оказалась опаснее шахской, так как претендовала на роль Наместника Бога на земле.
Ширази понимал, что новообразованную систему не получится разрушить, ее надо кардинально перестроить, пока она находится в процессе становления. Он полностью отверг концепцию вилаят-аль-факих и выдвинул альтернативную идею совещательного совета ученых, где страной должен править совет избранных богословов, принимающий решения большинством голосов. Это компромиссный вариант в сложившейся ситуации: один факих является авторитетом только для своих последователей (мукаллидов), но не имеет власти над другими независимыми учеными или их сторонниками. В случае с системой совета у каждой «фракции» будет свое представительство и вес в политической жизни. И это логично: если все марджа-авторитеты являются косвенными заместителями скрытого имама Махди и стражами исламской традиции, то никто не имеет права на эксклюзивность и самодержавие.
Для режима это фактически означало деконструкцию неприкосновенности и святости самого Хомейни. Аятолла Хаменеи хорошо усвоил уроки своего предшественника. В результате и Мухаммад Ширази, и поддержавший его Хусейн Монтазери закончили жизнь под домашним арестом. Считается, что Ширази был отравлен в 2001 году.
Продолжателями «политического» дела Мухаммада выступают его младшие братья Садык и Муджтаба. Садыка не особо коснулись репрессии, он до сих пор спокойно преподает в семинарии Кума, считается одним из наиболее авторитетных шиитских ученых в мире. Тем не менее, он всегда занимается «тихим протестом» против вилаят-аль-факих. Например, в последнюю пятницу Рамадана он посещает святыню аль-Аскари в Самарре, Ирак, вместо того чтобы участвовать в дне Аль-КудсОтмечаемый после революции 1979 года день солидарности с движением за освобождение Палестины. В последнюю пятницу Рамадана проходят политические митинги против США и Израиля. Ортодоксальных шиитов это мероприятие раздражает тем, что политическое братание с суннитами не является религиозной обязанностью, а навязанной волей государства.. В 2018 году его сына Хусейна привлекли к уголовной ответственности после лекции, в которой он сравнил правительство Ирана с режимом «Фараона при Пророке Мусе». Акции протеста против его ареста прошли у консульства Ирана в Кербеле, Басре и Наджафе, в Эль-Кувейте, а также у посольств Ирана в Багдаде и Лондоне. Позже иранский консерватор и официальный представитель Хаменеи в Великобритании Мохсен Араки несколько раз обвинял Садыка Ширази в получении средств от Великобритании и Саудовской Аравии. К слову, на официальном сайте Садыка Ширази до сих пор не вывесили официального заявления марджа по поводу смерти Хаменеи. Скорее всего, никаких соболезнований и не будет.
Куда более радикальным оказался Муджтаба. Он часто использует оскорбительную риторику в адрес иранских политиков и их сторонников и не стесняется в выражениях. Еще при жизни Хомейни Муджтаба Ширази отмечал склонность иранского лидера ориентироваться на суфийские учения, что в ортодоксии считалось отклонением от нормы и актом неверия, а следовательно — признаком нелегитимности его правления. К нему часто приходили с обысками и угрожали арестом, поэтому в 1994 году он уехал из Мешхеда в Лондон, откуда и вещает по сей день.
Хаменеи достается не меньше. В Youtube сохранилась скандальная проповедь, в которой верховный лидер Ирана удостоился следующих слов:
Может ли Хаменеи утверждать, что он обладает честью? Обладает ли честью тот, кто атакует женщин, верующих шииток, срывая с них хиджабы и чадоры? Ни в коем случае. У Хаменеи нет части, он ей самый злейший враг. Он подобен волку в шкуре овцы. Внешне он один человек, а внутренне — совсем другой. Его послушные псы вяжут руки женщинам, допрашивают в тюрьмах. А допрашивают их мужчиныШариат запрещает мужчине прикасаться к чужим женщинам во избежание похотливых мыслей и для защиты чести верующей шиитки! Хаменеи противник чести. Он безбожник, насибитТот, кто враждует с Аллахом, Пророком и его Святым Семейством., варвар. Он не познал благородных качеств Имама Хади и госпожи Маасумы. Он плевать хотел на хиджаб и на верующих женщин. Он подобен Абу ЛяхабуДядя Пророка Мухаммада, один из самых ярых его противников. В Коране прямым текстом указана его судьба гореть в Аду (Сура № 111 «Аль-Масад).», УмаруВ шиизме второй халиф ислама Умар ибн аль-Хаттаб является отрицательной фигурой и личным врагом Имама Али., ЯзидуОмейядский халиф, главный организатор нападения на Имама Хусейна и его сторонников и последующего их убийства в битве при Кербеле. После смерти Хусейна издевался над его отрубленной головой, которую доставили во дворец., Саддаму Хусейну и даже хуже их. Почему? Потому что те никогда не произносили шиитских лозунгов, как это делает Хаменеи. Я скажу лишь одно. О Аллах, благослови Мухаммада и род Мухаммада! О Аллах, прокляни Хаменеи сильным проклятием и накажи его сильнейшим мучительным наказанием!
Аятолла Муджтаба Ширази об «аятолле» Хаменеи
У Муджтабы Ширази особо выделился сбежавший из Кувейта ученик, шейх по имени Ясир Аль-Хабиб. Это один из самых радикальных по своим анти-суннитским и «антирахбаритским» взглядам шиитский священник современности. Склонный к эпатажу и откровенным провокациям в адрес своих оппонентов, он тем не менее выступает в роли «правдоруба», некой фигуры, которая берет на себя ответственность проговорить все то, что большинство шиитов в мире в силу разных обстоятельств не осмелилось бы сказать. Этим он очень подкупает свою публику.
Например, он считает, что истинное шиитское вероучение неразрывно сочетает в себе преданность Ахль аль-Бейт и отречение от их врагов, в то время как шиитский мейнстрим пытается «отсечь» пункт про отречение, ограничиваясь лишь формальной любовью к Имамам. Он видит в этом угрозу, пронизывающую современные шиитские сообщества и институты, а потому любой, кто сегодня смешивает преданность Ахль аль-Байт с признанием легитимности их врагов, по сути, является отступником. К таковым он относит, например ранее упомянутого Мухаммада Бакира ас-Садра, которого шейх аль-Хабиб называет одним из главных идеологов современного политического шиизма. Осторожность и политический прагматизм многих современных шиитских лидеров не может быть оправданием для издания ошибочных фетв или публичного прославления тиранов, поскольку истинная вера имеет свои границы дозволенного и не должна вести к разрушению общества. Аль-Хабиб считает, что те, кто приписывает врагам Ахль аль-Байт долю в исламе, сами лишаются божественной милости в Судный день. Игнорирование этого принципа, в свою очередь, привело к упадку шиитского сознания, где стремление к «единству» с радикальными (и ненавидящими шиитов) суннитами-джихадистами ради противостояния, например, Израилю и Америки, превращается по итогу в предательство основ веры. Более того, такие люди называются, по аль-Хабибу, «Самудянами Шиизма», которые в эпоху прихода Имама Махди встанут на сторону его врагов, прикрываясь чтением Корана и формальным благочестием. Часто в своих проповедях аль-Хабиб призывает верующих к «интеллектуальному восстанию» против лже-авторитетов, насаждающих подобные идеи: шиитская идентичность должна строиться на жестком разграничении истины и лжи, и даже если человек носит титул «великого аятоллы» или «мученика», его слова должны проверяться на соответствие словам Имамов. Текст подчеркивает, что истинная общность шиитов возможна только вокруг чистого вероучения, свободного от примесей политисламизма.
Как нетрудно заметить, такая острая и агрессивная критика политических тенденций в шиизме стала возможна только там, докуда не могут быстро добраться иранские спецслужбы, то есть в странах Запада. Это дает основание сторонникам курса Хомейни-Хаменеи из раза раз обвинять несогласных в “наймитстве” и “дестабилизации уммы”. Как бы то ни было, это яркие, но относительно редкие проявления религиозной оппозиции в, казалось бы, монолитном шиитском течении ислама. В конце концов, есть и регионы, где рахбаритская идеология победила полностью и безальтернативно. Например, в России…
Страна победившего рахбаризма
Имам Садык, мир ему, сказал: «Надейтесь на фитну. В ней исчезают тираны и очищается земля от нечестивцев».
(Шейх Туси, «Амали», стр. 700)
2024 год. Алтуфьево, Москва. Московский Исламский Центр.
Собрались на хутбу (проповедь). С минбараОсобая кафедра, с которой читают проповеди вещает молодой русскоязычный священник. Говорит неспешно и величаво, протягивая каждое слово на вдохе. Рассказывает о пожилом шейхе, который жил в Нишапуре несколько лет назад. Незадолго до своей смерти ему привиделся сон, в котором его посетил сам Имам Махди. Тот успокоил шейха, заверил о прощении грехов и подтвердил ему верность политического курса аятоллы Хаменеи и то, что этот режим простоит до его возвращения.
— О, а в прошлый раз этот молодой человек молил Аллаха о том, чтобы на АЭС “Бушер” были достроены новые энергоблоки. Мне вот интересно, а как это относится к шахадатуМученическая смерть на пути Аллаха. Такой смертью умерли Пророк и все его непорочные потомки. Имама Аскари?, — спросил меня азербайджанец средних лет.
— Ну, молитвенное помещение же на иранские деньги организовано тут, может. потому и важно…
— Вот в этом и дело! Иран думает, что у него привилегия на проповеди о себе да про себя. Иранских ахундовдуховное лицо понасажали на минбары. Что тут, что в Азербайджане…
В конфессиональной структуре России абсолютное большинство мусульман составляют сунниты, тогда как шииты представляют собой сравнительно небольшое и институционально слабо оформленное меньшинство: отсутствует единый общефедеральный центр, сопоставимый с суннитскими духовными управлениями, нет разветвленной сети собственных медресе и устойчиво воспроизводящейся религиозной элиты. Этнический состав шиитских сообществ в России довольно разнообразен и при этом заметно фрагментирован. Говорить о каком-то едином шиитском пространстве на практике трудно: скорее речь идет о нескольких параллельно существующих этно-религиозных группах, которые пересекаются между собой лишь эпизодически.
Автохтонное шиитское население России локализовано в Южном Дагестане, городе Дербент (коренное азербайджанское население) и в селе Мискинджа (в нем проживают единственные на регион лезгины-шииты).
Основу шиитского населения Москвы составляют выходцы из разных регионов Кавказа, Центральной и Южной Азии, а также Ближнего Востока. Самой многочисленной и заметной группой являются мигранты из Азербайджана. Их община начала формироваться ещё в начале 1990-х годов, главным образом за счёт мигрантов из Нахичевани, Гянджи и Ленкорани; последняя группа в значительной степени представлена этническими талышами. По оценкам на 2022 год, число активно практикующих азербайджанцев-шиитов в Москве составляет примерно 2–2,5 тысячи человек. При этом в дни траурных мероприятий месяца Мухаррам Месяц исламского календаря, когда был убит Имам Хусейн количество участников религиозных собраний может заметно увеличиваться.
Второй по значимости и времени формирования группой являются афганские шииты — прежде всего представители народа хазара. Их численность вместе с семьями оценивается примерно в полторы тысячи человек. В отличие от азербайджанцев, многие хазарейцы приехали в Россию уже как практикующие верующие, спасаясь от гражданской войны и преследований со стороны движения «Талибан». «Иранский» сегмент представлен сотрудниками посольства, торговых представительств, а также студентами. При этом значительную часть духовенства иранских религиозных центров в России составляют иранские азербайджанцы. Арабское же присутствие формируется главным образом за счет студентов из Ирака и Сирии. Кроме того, в других российских городы живут шииты-выходцы из Дагестана, а также небольшая группа конвертитов — чаще всего этнических русских или бывших суннитов, принявших шиизм-имамизм. Их численность, по имеющимся оценкам, не превышает пары сотен человек.
Шиитская община Дербента, представленная преимущественно этническими азербайджанцами, проживающими в исторических кварталах (магалах), прошла путь сложной трансформации от советских подпольных практик до активной реисламизации в постсоветский период. Главным актором этого духовного возрождения стала группа «Хусейн Ашыглеры» («Влюбленные в Хусейна») под руководством активиста Карбалая Рамина, которая к 2025 году монополизировала проведение многих ритуалов, превратив их в инструмент продвижения строгой религиозной морали по иранской модели. Группа активно борется с маргинальными, с их точки зрения, практиками, такими как баш-чапан (самоистязание мечами) и зинджир-зани (удары цепями), считая, что они порочат облик шиизма перед суннитским большинством Дагестана. Вместо этого они предлагают модель «интеллектуального и дисциплинированного шиизма» с опорой на образы иранских лидеров, таких как аятолла Али Хаменеи, Касем Сулеймани и Хасан Насралла. Вообще появление подобной низовой группы стало во многом ответом на усиление в регионе салафитской пропаганды и приток мигрантов из горного Дагестана. Энтузиасты стали искать более эффективные и аргументированные формы защиты своей идентичности, которыми по итогу и стали идеи политического иранского шиизма как наиболее доступные для понимания и легкие для массового распространения.
Для местных же шиитов «старой школы», которые за годы советской власти сильно оторвались от религиозной традиции и которые дискурсивно смешали светские и исламские образы в гибридную «идеологию без цели», образ Али Хаменеи трансформировался из «вождя пролетариата» в «вождя мировой шиитской уммы». Интересно, что легитимизация проиранских настроений в Дербенте происходит и через геополитический контекст: фотографии встречи В. В. Путина с Али Хаменеи используются как аргумент того, что Россия и Иран движутся в одном направлении, а следовательно те шииты, что опираются на доктрину рахбара Ирана, следуют верным путем.
Вообще, сопоставление в России шиитских религиозных лидеров с советскими вождями неслучайно: оно укоренено в специфической культурной памяти постсоветского поколения. Хаменеи предстает как мудрый старец, продолжатель революционного дела и защитник угнетенных, что структурно воспроизводит советскую иконографию великих руководителей как носителей исторической миссии и морального авторитета. Ну а ключевой пункт иранской политики (борьба против «мирового империализма и сионизма»), артикулируемая религиозно-политическим руководством, функционально замещает прежнюю социалистическую конфронтацию с Западом. И для рядового «шиита за 50» конфигурация противостояния сохраняется, меняется лишь её теологическое обоснование. Образ «светлого будущего», ранее связанный с коммунистическим проектом, теперь переосмысляется как торжество справедливого шиитского порядка. Исламская Республика Иран в этом нарративе предстает своего рода СССР 2.0., где религиозная идентичность сочетается с обещанием технического развития мусульман, урбанизации и военной модернизации в борьбе с нечестивцами из США и Израиля.
По итогу получается, что иранская версия шиизма в России преобладает просто потому, что ничего другого в ней преобладать не может: институциональный, традиционный и интеллектуальный вакуум внутри самой шиитской среды и целенаправленная внешняя поддержка со стороны Исламской Республики сделали свое дело. Ключевым фактором тут выступает образовательная монополия: крупнейшие центры шиитского богословия сосредоточены в Иране, прежде всего в Куме, где выстроены программы подготовки иностранных студентов, включая русскоязычных. Российские профильные структуры на практике нередко сами участвуют в отборе кандидатов для обучения в иранских семинариях. Возвращаясь, такие выпускники становятся проповедниками и организаторами общин, после чего они воспроизводят усвоенные «политический канон», систему авторитетов и политико-религиозный язык. Поскольку сопоставимой альтернативной школы у российских шиитов нет, образовательная зависимость почти автоматически трансформируется в идеологическую.
Дополнительное значение имеют транснациональные сети, институционально оформленные и поддерживаемые Ираном.
Через их структуры вроде Фонда ибн Сины или российского офиса Университета Аль-Мустафа координируется деятельность зарубежных шиитских общин, распространяется литература, организуются переводы Корана и тафсиров, прочих трудов, чаще всего сторонников вилаят-аль-факих, финансируются культурные центры. Представительства и партнерские организации одинаково действуют и в Москве, и в российских регионах, что закрепляет иранский дискурс в качестве нормативного для русскоязычной шиитской среды. Так в России среди верующих сложилась определенная символическая и политическая рамка, где шиизм как таковой мыслится почти только через призму иранского опыта.
При этом позицию российских властей нельзя назвать настороженной: в такой рахбаритской тенденции есть своя польза.
Исторически для Москвы более значимым вызовом выступал радикальный суннитский ислам, связанный с подпольем и джихадистскими сетями на Северном Кавказе, иранский шиизм же претендовал лишь на идеологическую лояльность его религиозным представителям, но без выражения недоверия властям родной страны. На этом фоне шиитские структуры в ряде случаев рассматривались как потенциальный «противовес» радикальному суннизму. Поддержка легализации общин, их институционального оформления и управляемого развития в целом дружественным России Ираном могла восприниматься как элемент политики религиозной безопасности, результате чего иранская идеология распространяется не вопреки позиции государства, а во многом при его прагматическом согласии. После сирийской кампании и углубления сотрудничества Москвы с Тегераном религиозное измерение стало частью более масштабной и глубокой стратегии: партнёрство сулило России военное, энергетическое и политическое взаимодействие, а для иранской стороны — экспорт шиизма который выступил инструментом создания сетей влияния на Кавказе и в целом на постсоветском пространстве.
Но снова я должен сделать ремарку, что не все так однозначно. Альтернативные мнения есть даже в России, но о них можно сказать не так много.
Все дело в том, что сказанное выше было бы полностью справедливым, говори мы только о подконтрольных иранским властям структурам. Но шиизм в России, как уже можно было понять, крайне фрагментирован. Существенным фактором разделения выступает языковой барьер, так как религиозные собрания проводятся преимущественно на национальных языках (азербайджанском или персидском), а проповеди на русском языке до конца 2010-х годов практически отсутствовали.
Фрагментация усиливается за счет создания собственных, обособленных религиозных пространств (мечетей, хусайний, молельных комнат), которые имеют четкую привязку к этническому составу прихожан. Разница в истории формирования и миграционном опыте также препятствует интеграции: например, азербайджанцы из постсоветского секуляризованного общества часто «открывали» для себя ислам уже в Москве, в то время как иракцы и афганцы мигрировали уже как практикующие верующие, изначально воспринимая Россию лишь в качестве временного транзитного пункта.
Нельзя и забывать про интернет-пространство, где контролировать поток знаний и степень идеологической верности контента куда сложнее. Здесь фрагментация шиитских мнений и острота идеологической борьбы достигает своего пикаСамые ярые интернет-баталии пришлись на период 2013-2020 гг., в центре которой стоит как раз-таки отношение к иранской доктрине вилаят аль-факих. Группа «рахбаритов» (сторонников верховного лидера Ирана Али Хаменеи) через разветвленную сеть онлайн-ресурсов, блогов и официальных сайтов, работающих на множестве языков (включая русский и азербайджанский), продвигают образ Ирана как идеального исламского государства, а самого Хаменеи как единственного легитимного лидера и борца за справедливость.
Критика же проявляется в нескольких разительно отличающихся формах. Одной из наиболее заметных групп являются уже знакомые нам «ширазисты». Вторя своим духовным лидерам, они критикуют единоличную власть правоведа, набегают на «рахбаритские» медиаресурсы, выдвигая в комментариях альтернативную концепцию «шура аль-факих». В ответ они подвергаются нападкам со стороны проиранских ресурсов, обвиняющих их в работе на западные интересы.
Еще более радикальную позицию занимают представители неоахбаризма, дискурс которого в постсоветском контексте приобрел выраженную политическую окраску. Может показаться, что они пытаются возродить богословскую и шариатскую дисциплину средневековых ахбаритов, но на деле их позицию можно условно описать как «антиклерикальный антирациональный нигилизм», то есть они полностью отрицают институт высших духовных авторитетов как таковой, считая его угрозой шиитскому миру, и подвергают проклятиям не только Хаменеи, но и других аятолл, критикуя современные шиитские практики за отход от аутентичности традиции «строго по хадисам и Корану».
Страсти не утихают и среди «умеренных» несогласных, причем их действия заметны не только в онлайн-пространстве. Для многих верующих в России выбор духовного лица для подражания в вопросах шариата (тот самый таклид) становится актом политического протеста. Например, следование за иракским аятоллой Али Систани часто воспринимается как форма несогласия с иранской моделью, позволяющая верующим в СНГ «легально» дистанцироваться от рахбаризма. Главное, что здесь есть опора на глобальный авторитет Систани, который Иран не может игнорировать. В то же время последователи Садыка Ширази в СНГ немногочисленны, что делает их удобной мишенью для конструирования образа «внутреннего врага» в интернете, где проиранские ресурсы навешивают на них ярлыки вроде «шиитских ваххабитов» или «такфиристов».
Трансграничность и сетевой характер этого противостояния подчеркиваются тем, что борьба идей практически полностью переместилась в виртуальную среду, стирающую границы между государствами. Глобальные религиозные сети объединяют Кум, Наджаф, Лондон и русскоязычное пространство через многоязычные сайты и социальные сети. В русскоязычном сегменте это привело к возникновению феномена «русского шиизма», когда инициативные русскоязычные шииты стали предлагать разношерстной аудитории деэтнизированное, «чистое» религиозное пространство. Увы, благая инициатива закончилась серьезном расколом примерно в 2015 году, когда ведущие шиитские блогеры и переводчики классических религиозных трудов начали (и продолжают по сей день) публично критиковать друг друга, разделяя аудиторию на приверженцев «политического шиизма» и «шиитской ортодоксии».
Особенно выделялись ныне прекратившие свое существование проекты вроде «Фаркадан» и «Фадак». Они создавались молодыми активистами специально для идеологического противодействия (ну или просто «троллинга») рахбаритов и продвижения того, что они называли «обычным» шиизмом, то есть свободным от иранской государственной идеологии. Мне удалось выйти на связь с одним из бывших ответственных за проект «Фаркадан» шиитом родом из Сибири. Далее привожу выдержки из нашего разговора.
Честно говоря, я не совсем понимаю, почему снова и снова всплывает этот довольно примитивный пропагандистский тезис, который активно продвигают сторонники рахбара. Они верещат, что любое желание увидеть падение иранского режима автоматически якобы означает поддержку Нетаньяху, Трампа или вообще какой-то внешней силы. И разумеется, такого могут желать только лицемеры. Такая логика выглядит довольно странно. Неприязнь к одному политическому режиму вовсе не означает автоматической симпатии к его противникам. Можно одинаково критически относиться и к одному, и к другому, не занимая ничью сторону. Ну а если говорить откровенно, многие просто хотят, чтобы нынешняя иранская политическая верхушка исчезла со сцены. Но это совершенно не означает поддержки тех, кто с ней борется. Это примерно как желать, чтобы кто-то очень нехороший умер от болезни, но при этом не становиться поклонником самой болезни.
С точки зрения самого режима, конечно, вполне рационально стремиться выжить и не проиграть внешнему врагу. Любая власть действует именно так. Проблема в другом! Всё это подаётся через проплаченных религиозных эмиссаров как нечто священное, как будто речь идёт о божественной миссии, а не о вполне обычной политической борьбе за сохранение власти, просто у политической кормушки стоят заигравшиеся священники. Если надо, религия уйдет на второй план, религия подождет, публике куда больше заходят байки и “глубокие рассуждения” с минбара о мировой политической элите, о всевозможных скандалах и разоблачениях, вроде тех же «файлов Эпштейна». В такие моменты у многих возникает естественное желание вообще не становиться ни на чью сторону, просто наблюдать и ждать, чем закончится конфликт между различными силами, которые ну никак нельзя назвать носительницами истины.
У нас же есть хадис в форме молитвы: «О Аллах, займи тиранов тиранами и даруй нам безопасность»? Есть! В этом тоже есть определённая логика. Люди не хотят быть инструментом ни одной из сторон. Они просто ждут, чем всё закончится. При этом важно понимать, что в шиитской этике существует довольно строгий взгляд на поведение даже по отношению к врагу. Даже если такой человек, как Ибн МульджамУбийца Имама Али, доверит кому-то меч на хранение, это поручительство должно быть соблюдено. Или что врага нельзя добивать, если он уже повержен. Многие считают, что нельзя отвечать на хитрость хитростью и на жестокость жестокостью, даже если жизненный опыт заставляет относиться к кому-то с большим недоверием. Поэтому у многих справедливо возникает позиция отстраненности. Они не хотят становиться частью какого-то лагеря в этом конфликте. Тем более что собственные слова обычных людей всё равно не являются фактором, который определяет ход событий. Мы можем лишь молить Всевышнего, чтобы в случившейся бойне были наказаны нечестивцы и спасены невиновные.
Одновременно вызывает раздражение и другая риторика, особенно когда некоторые комментаторы в чате начинают говорить о «общешиитском фиаско». Но почему вообще нужно ориентироваться на их оценки? Если кому-то это кажется поражением, пусть считают так. Можно сказать и иначе… Например, что для шиизма каждый год существования нынешнего иранского режима был трагедией и фиаско.
Почему-то все охранители рахбара и его гнилой идеологии не обращают внимание на то, что в самом Иране за последние годы происходят серьезные изменения в отношении людей к религии. Всё чаще можно увидеть, как в социальных сетях иранцы резко высказываются даже о Пророке и Имамах. Ещё несколько лет назад такие случаи были редкостью! А сейчас это стало нормой. И во многом люди сами объясняют это именно опытом жизни при нынешнем режиме. Я не могу оправдать выход из ислама, но могу его понять. Логика у них ведь довольно простая. Они говорят: к власти пришли ахунды, они заявили, что представляют ислам, при этом превратили жизнь людей в постоянное давление, репрессии и страх. Если это и есть религия, которую они представляют, то такая религия людям не нужна. Когда им пытаются объяснять, что ислам на самом деле другой, многие отвечают, что уже видели этот «другой ислам» на практике.
Поэтому сейчас перед шиитами стоит сложная задача. Если кто-то хочет убедить иранское общество в ценности религиозной традиции, прежде всего нужно доказать, что нынешняя политическая элита вовсе не является ее подлинным представителем. Но это крайне трудно сделать в условиях, когда на протяжении десятилетий государство само утверждало обратное. К тому же в самом Иране открыто сказать, что такие фигуры, как Хаменеи, не представляют ислам, означает серьёзный риск оказаться в тюрьме, и это ещё относительно мягкий сценарий.
Заключение: темное начало
Однажды в холодную осень 2022 года я заехал по делам в отдаленный город на Севере, близко к границе с Республикой Коми. Бродя по улицам, я наткнулся ни много ни мало на магазин индийских товаров. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что владельцем этого магазинчика был иранец, который переехал в России в начале нулевых. Хитрость с индийской вывеской он объяснял простой прагматикой: мол, люди к этому больше привыкли, нежели к чему-то иранскому.
Мы долго с ним говорили о том, и другом. Разумеется, не обошли стороной мы и политику на его родине. Будучи человеком набожным, он разразился на мои вопросы про режим аятолл тирадой примерно следующего содержания:
…этот режим, по сути, вывел из религии целую страну. Из веры. Если после них вообще что-то останется от шиизма в Иране, то это будет только по милости Аллаха — если вообще хоть что-то сохранится. Настолько сильную ненависть к религии они породили в людях.
И по-другому, наверное, и быть не могло. Когда власть постоянно действует от имени религии, днём и ночью говорит о религии, читает Коран, ссылается на имамов, на ислам, — а при этом все видят, что эта же власть без суда убивает людей, расправляется со своими противниками, уничтожает тех, кто ей просто не нравится, под любыми предлогами совершает угнетение — естественно, у людей возникает отвращение.
Вот один пример. Мне говорили, что незадолго до вот этой войны они хотели повесить четырнадцатилетнюю девочку. Ребёнка. За участие в демонстрациях. Её действительно приговорили к повешению. Четырнадцать лет. Даже непонятно, достигла ли она возраста ответственности по их же собственным религиозным критериямПравоохранители не узнали о родственников обвиняемой, наступили ли у девочки месячные, что соответствует переходу в возраст шариатского совершеннолетия.. Но приговор уже был вынесен. Потом началась война, и, насколько я знаю, её освободили. Но это всего лишь один пример. Таких случаев откровенного беспредела у них огромное количество. И всё это делается от имени религии. От имени имамов. От имени Корана. От имени ислама.
Они превратили мечети из места общественных собраний и свободного общения о лучших вещах в центры подавления воли и критического мышления. Когда начались народные выступления январские, из мечетей на людей выходили басиджи, ополченцы на службе у КСИР. Там они собирались, там тренировались. Под мечетями хранили оружие. Да и сейчас оно там хранится, это ни для кого не секрет.
И если завтра Израиль или Америка ударят по таким объектам, они скажут: «Смотрите, кафиры уничтожают мусульманские мечети». Хотя на самом деле удар будет не по религии и не по молитвенным домам, а по тем местам, которые они сами превратили в склады.
То есть что получается? Они превратили мечеть в политическую и военную базу! А людей на улицах эти ребята, помяни мои слова, будут убивать с криками «Хейдар! Хейдар!»Крик ликования, с которым паломники обращаются к Имаму Али.. Они уже так делали, сделают еще. И трудно представить, кто мог бы нанести шиитской традиции больший ущерб.
Шииты умирали на протяжении всей своей истории. Их убивали при Муавии, при Омейядах, при Аббасидах. Их преследовали, казнили, уничтожали. Но они не отказывались от своей религии. А этот режим, по сути, сделал то, чего не смогли сделать наши исторические враги: он вывел множество шиитов из самой религии. У меня у самого многие родственники назло аятоллам приняли зороастризм или вообще ударились в протестантизм. И кто в этом виноват? А? И в этом смысле…, — горько подытожил мой собеседник, — такой «результативности» мог бы позавидовать даже сам ИблисСатана в Исламе.
Исламовед и обозреватель Ирано-Иракских отношений Мехди Халаджи отмечает, что радикализация и политизация шиитского дискурса после революции 1979 года переосмыслила многие религиозные и институциональные практики, сделав когда-то привычное для шиитов следование определенным авторитетам вопросом не духовного поиска и наставничества, а выбора политического лагеря. В зависимости от вовлеченности в глобальные или локальные контексты верующий шиит вынужден плавать в потоке переопределенной и нагруженной дополнительной смысловой нагрузкой информацией — и часто даже с осторожностью подбирать себе собеседников в оффлайне и онлайне. И смерть Хаменеи в начавшейся новой войне на Ближнем Востоке это не конец препирательств. Это новое, еще более темное, начало.
Абу Басир передал: «Имам Садык, мир ему, сказал: «Мой отец (Имам Бакир), мир ему, сказал мне: «Из Азербайджана неизбежно появится огонь, перед которым ничто не устоит. Когда это случится, будьте словно паласы ваших домов и пребывайте (в ваших домах), пока пребываем мы. А когда двинется наш движущийся (Имам Махди), то поспешите к нему даже ползком. Клянусь Аллахом, я словно вижу его между углом Каабы и макамом Ибрахима, принимающим присягу людей в новой книге, и он суров к арабам». И он сказал: «Горе беззаконникам арабам из зла, которое уже близко»Имам Махди будет бороться с несправедливостью и угнетением, и в первую очередь с теми, кто будет виновен в этих преступлениях. Арабы упоминаются здесь как пример, а не как единственная группа, к которой будет проявлена строгость.
Источник: («Гейба» Нумани, стр. 224).