Серое Фиолетовое. Заметки из трёх стран (вепсов)

 

Камни империи: парадные лестницы Эрмитажа, брусчатка Красной площади, саркофаг Наполеона, мавзолей Ленина. Камень империи добыт неизвестными, исчезнувшими. Чтобы найти копавших камень – империи нужны десятилетия. За века и века до империи, копавшие уже научились скрывать себя.



Не шумят лебеди, не шумят веков десять бронзовые: в Ояти курганах подвески тлеют. Священные временем плывут камни деревья рощи. Озëра висят над долинами, леса путают буераками, оврагами. Неприступны узоры холмов, сотню метров пройдёшь –  корбхине спутает. Сбоят навигаторы, блуждают и местные – в версте от дома сосед ночевал. Затерялся.

 


Мечи, меха и серебро: «из варяг в греки» тысячу лет как путь иссох.  В леса и холмы ушла весь. Весь до сих пор здесь. О предках в курганах она ещё помнит. А о ней забыли – на девять веков.


В петербургском подвале канарейки и серафимы. Двести лет назад отсюда вышли декабристы – сегодня примочками анархи шумят. Танец обращается горой тел: вращения, объятия и перевороты; без выхода. За пультом – в камуфляже, с надписью HOMO.

 

Кюи, кюи, тъдян миня,
кюи, колмеюгексат кюи: емягеш кюи пя
уккоиж сини пя. Емягеш ма маттасъ
мадележ кивиконге лизо синун коди. Отан.
миня шулкуижен вю, оигеидан юличи
лижес… эгес. Сидя миня шулку
ижесъ вюд мюте отан
кивиконге лиго пайшъкет синун паю
мяття

 

Безымянных, поморов иномирных приход внезапный. Cидят, выхожу во двор, в снегу курят. HOMO – вепска, говорит на языке (немного), о Печных одиноких кино снимает. За неделю раз третий: свидетельствует внезапно дачник о лесных молитвах, погребальных обрядах, в сети набредаю на маршруты к священным камням. Веси богов в экзоскелет языка облечь, машиной в мир впрыснуть – вызов.

 

После седьмого класса нас отправили в интернат. Там запрещали говорить по-вепсски. Мы прекращали разговор, когда видели учителя, потом снова продолжали. Братьев и сестер из одних и тех же семей записывали в одни годы вепсами, в другие – русскими.

 

Образование и литература на вепсском языке были запрещены в 1937 году. Учебники были сожжены, говорить на родном языке вне дома стало страшно.

 

В детстве всегда весело, в интернате тоже. Когда мы родились – в деревню не было дороги. Когда построили – деревню ликвидировали.

 

Тропами, бродами: сожжена часовня, не рад гостям Чурручей, цел зато грот-камень под крутым склоном. 

 

Приходят сюда поодиночке, о чём молятся, а никто не скажет.

 

Озером над горами висячим – вплавь. 

 

Есть ли колдуны ещё, нойды? Может и есть, и тетради у них с заклинаниями передаются.

 

Ниеншанца учёные не верят в тайное– нужна запись, документация. В Карьяле – верят, пишут. Корни – кюкериц ликами, взгляда краем – в алых одеждах люди.

 

Вы первые за пятнадцать лет, кто сюда из леса вышел.

 

 

Олка равдаине се
ин и равдаине линдъ мас тайвагазеcaи
и таивас магасаи, юмбри тяс кавне-
гесъ канзъкундас и олкъга тулиине
эгес мас таивъгазесаи и таивгас мага-
саи никелле приступат ей олииж.
Гидет гирмуишь мягет вароикшъ.
Ни тидяи тъкия нитуизпеи туко
ни, махтай махтъкага; ми лапла-
ноу тядя тет алга махтка техтю.
А кенъ милеги аетелеи и кен минъ ма-
инов, мяннькага гянеле ома ичче
пяг да повеге.

 

Между звёздами и огнём потаён дом. Головёшек тонка песнь – дыхание в ней богов безымянных. В Аид возвращается Эвридика, металл – в кровь мамонтову.

 

Двадцать лет ты уже среди нас, расскажем тебе о тайном, о рогатом медведе, что лесом ходит, лесом правит, и об ином.

 

А ноги отнялись – к стволу в обет 300 шагов проползи, встанешь. И встаёт.

 

Бирюзовый кот по двору гуляет
Памяти выставку душа умершая посещает
Осенью той – за клюквой ушли
За ними пришли – никого…

 

Нойдала нойдала – неизвестный жертвенник  придёт ещё время искать.

Ярославичи – Кеп – Тбилиси

 

Hа́сто Кряжевская. Вепсский лес

С раннего детства я знала, что мама до 7 лет говорила на вепсском языке. Пять дней в неделю она училась в школе-интернате, где учили русскому и помогали забыть язык своей народности. На выходные они уезжали домой. Она рассказывала, о  том как её возили в школу на санях до учёбы. Мама рассказывала, что иногда зимой было страшно, потому что за ними гнались волки.

 

Моя бабушка, пекла самые вкусные ржаные калитки — это открытые пироги из ржаного теста с начинкой из картошки, риса или творога. Кровать бабушка всегда заправляла вышитой салфеткой на фигурной подушке. А когда у меня болели ноги, у неё был волшебный способ лечения: перед сном она брала мою ногу и начинала что-то нашёптывать непонятное и будто покусывая выплёвывать, это странные, немного жуткие ощущения. Бабуля всегда ходила в цветных красивых платках, пряла пряжу с помощью веретена, вязала и штопала носки. Иногда она рассказывала сказочные истории.  

 

 

С моим двоюродным братом, мы ходили купаться в бездонном лесном озере, по которому плавали моховые острова, будто ламантины. Мы прыгали с разбега в искрящуюся тьму.

 

Сестра бабушки, говорит, что они русские, хотя в свидетельстве о рождении у них написано вепс. Мне кажется, что травма идентификации передалась и мне. 

Всегда хотелось быть билингвом, но я до сих пор не знаю языка, только отдельные фразы, стишки, счёт. Многие преподаватели в основном в Петрозаводске, онлайн курсов нет, только отдельные видеозаписи на YouTube. Когда мы с мамой ездили в Финляндию она некоторые  слова и надписи понимала.

 

Предложение поехать в экспедицию в вепсский лес меня вдохновило. 

 

Прогулки по лесу, к висячим озёрам, которые привлекают и немного пугают. Резкий обрыв с мягкого клюквенного берега в прозрачную глубину, тёплое, тёмное обволакивающее спокойствие и отстранение от новостных травмирующих кибер-флешбеков. Лето в невесомости, в окружении воды. Мы пели, журчали, бурчали, кричали под водой и над водой, голос распространялся эхом, сочетался переплетался с водорослями.

 

Мы гуляли по лесным тропам, видели образы сказочных персонажей в корнях деревьев, магические камни, лесные грибные подгоны. В роще багульника и на болоте, когда ноги в бруснике, а голос в сосновых ветках путается.

 

Вижу мох и сразу невообразимое желание на него прилечь, уткнуться лицом во влажную и мягкую поверхность.

 

В современном доме-музее кровать из мха, код на Python на печи, на стенах одежда и сплетни скандальные. На открытие прилетела белая сова, словно хозяйка дома решила проведать.

Художники живущие в районе реки Оять, рассказывают, что 30 лет назад повсеместно можно было услышать на вепсскую речь и в магазинах и на улицах, будто в другой стране, а сейчас не так. Мои приятели, хоть и говорят, что вепсы, но языка не знают.

 

 

Это не первая и не последняя моя поездка в вепсский лес. Рисовала плакат о деколонизации, для проекта в Нью-Йорке. С моей арт-группой мы снимали  видео-арт, о päčinrahkoi (дух печи). Волонтёрила кураторкой на фото-выставке “Вепсский лес” в пространстве “Этажи”. Продолжаю интересоваться и изучать вепсскую культуру, мифологию, язык.

 

 

В эти слова вплетается моя сущность, в это полотно моего рода. Они как цветные стежки в полотне моей идентификации, которая хочет умыться водой родной земли и этим самым полотном осушить внутреннюю боль, обрести веру.

 

Вепсы бледнеют, становятся призрачнее, как и вера в мир на этой земле.