Утром 1988 года тонул корабль. Будто времени ему не хватало, хотя капель было море. События были носки, полные оболочками, но если дёрнуть внутрь – отдачи не будет. Нужен простой проворот. Стал смотреть на просвет. Сгущалось, как и следовало ожидать. На столе улеглась «Чёрная кошка в бамбуковых зарослях». Но это уже не книга – выжимка со вздувшейся шерстью обложки, как от макулатуры в мехах. Она вовсе не невинна. Её могут преследовать любые события, потому она и стремится под пресс. Оттого лёд легче. Из него бумагу не вырежешь, а когда чай остудишь – тепло пойдёт наружу. Сегодня попробуем, вот барахлящий траулер у берегов Авачинской бухты, той части, где французская эскадра бросила кости. А рафинад (родина) под лампочкой светится – никак раствориться не может. А и не надо ли? По аладдиновой лавовой дорожке брошусь к краю стакана, то есть ночи, перемахну через ограду и окажусь в гроте.

 

 

Это передышка, пространство заставленной слишком неясными событиями, чтобы их можно было вынести в хлам. Сплошная пыльца. Но вразнос, то, что приносила Вера ещё в прошлом, прогорклом, завариваешь как не в себя, а к утру носишь запах блеклости. Недостаточно взвешен. И ложечка неграмотно постукивается о край. Это и правильно, начиная с 1986 года, когда поползли по Европе безрадостные облака, то я по себе небо покроил шалашами. Одновременные, руинные, но скорость облаков разросшаяся, миг-вес, уплотнили кругом, разнились. Раньше вот чайная пыль дула дальше без эпицентров, а теперь стала стеной, приосанилась. Не стоило её скрести.

 

Я замалкиваю, когда движения слишком круговые. Думаю не притяжением, а как отпустить на сбор, движению на поклон. Лица в синеве. У стола пепельного цвета, чей второй ящик для Сэй-Сёнагон, использую сдвиг, круговую подругу. Вера ушла ещё в 1987 году, не вернулась. Сижу пересчитываю пылинки, их стоит пересчитать. Стукнул колокол, а это – власть в пересчёте на наши.

 

 

Устаревает только цвет, если вовремя не удержать. Комнату обносить пылью, чтобы не часть квартиры, а верх стерильный. А твердь?. Падение судов, когда вниз головой идут, это прямо треба. Пассажиры «Булгарии» валятся прямо в пепельные щепки и чернеют в каплях. Остаются звёзды. Когда включаешь радио, они подводят истошный скрип под любое решение, передвигают запятые, целые обороты, цепляются к паратаксису. Вот и попал: любовницы и агенты, состоящие в статусе орла и крысы, ложатся тонкой препоной пыли у подножия слоновия чая. Сижу у открытого окна намертво. Чаинки задувает прямо в магнит, центростремительные, квадратура. Не пробиться. Пепел мешается с застарелым чаем. Он шёл далеко. Донес весть.

 

Китайская компартия в 33-м году атаковала длинную рисовую деревню в долине. Члены партии во главе с замом отправились допытываться.

 

Убийство приближено к равенству. Поэтому одна из 5 моих стен не колышется, чёрная, только в 13:45 выступает из неё серая нервная тень и отходит в себя. А запах горелого риса ширится и меркнет, пока руку не поднесешь. А я и встаю редко – по себе место длю. Вера позаботилась – и о здесь, и о годе. Тут только сосредоточиваешься и на изводе звёздной зыби окунаешь голову в стол. Бывшие чаинки обходят крылья носа, а то, что было пылью, присовокупляется к ним, шелестит. Чтобы всё держалось размереннее, без карты, без сводки, без необходимости. Дом без гвоздя, свой. Только из собственной предзамкнутости, уходящей в знак. Для этого больше не потребуется настройка: кофеин, Хлебников, атлас звёздного неба, радиоприемник, кодеин, моя смерть в прошлом году. Мельчайшие переносчики и так пришли в движение, чтобы приглядеться, как им будет вместе: чай и пепел. Дымные монахи, сжигая себя дотла умели кооперироваться в фигуру осмотра. Прокисший чай умеет сохнуть и констеллироваться с пылью «Азерчай». Скоро к ним не надо будет руку тянуть. Их стена круговая, укрывистая, расталкивающая ветер от звёзд, чтобы события не навалились скопом незримым, нетронутым. Но вот я со стола кладу спинку под язык и чувствую связность: пепел.

 

 

Я отказался от быткой событийности, даже переход в постгод, где постмортем события набирают не на мое тело, а на две данности – пепел, повтор, чаинка-повтор, и мы видим с ними связь без преграды. Моя смерть – это обратка, радость, что я отдохну дома после полудня.

 

Иллюстрации: Леон Богданов «По направлению от лилового». К 70-летию. Матисс-клуб СПб, 08.01.12