На изломе времен всегда встает вопрос о человеке, пересобираются составляющие этого понятия. Сегодня перспективы человека представляются наиболее туманными, чем когда-либо. На фоне концептов пост и транс гуманизма, тотальной цифровизации и истончения экзистенции субъекта открываются порталы для мечты, воображения и утопического конструирования. Думаю, именно к таковым можно отнести появившиеся этим летом в сети три эссе Антона Николаева. И можно предположить, что это только первая заявка на глубокое размышление о том, как пересобрать модель бытования чтобы «вернуть утраченные вес и достоинство, смысл и свободу».

 

  1. Шум, прозрачность и DIY (анти-Ильенков). ЦПА, публикация 3.06.26 https://centerforpoliticsanalysis.ru/position/read/id/shum-prozrachnost-i-diy-anti-ilenkov
  2. Ковчег имени. Как наблюдение за бабочками побеждает Голема. Линии, публикация 4.08.26 https://lines.is/articles/kovcheg-imeni-kak-nablyudenie-za-babochkami-pobezhdaet-golema/
  3. Круглый философ на службе у цифрового концлагеря. ЦПА, публикация 5.08.26 https://centerforpoliticsanalysis.ru/position/read/id/kruglyj-filosof-na-sluzhbe-u-cifrovogo-konclagerya

 

Гроздь публикаций в сетях кажется продуманной и последовательной стратегией репрезентации утопического проекта, и в то же время скоординированного критического наступления на системы тотального контроля и логики цифровых алгоритмов. Базовый акт сопротивления – поэтичность иносказания и метафоричность притчи, утопический импульс манифеста. Ключевые метафорические фигуры предлагаемой модели мира — Хохотунья, Ковчег и Свидетель, скоординировано противостоящие Голему цифрового поворота. Все тексты объединяет общий орнамент паттернов и симптомов. Антон «не описывает, а производит освобождение» посредством текста.

 

Первое эссе «Шум, прозрачность” – виртуозное хулиганство, автор обращается к своему читателю: студенту, программисту-партизану. Это не абстрактная фигура, автора и читателя роднит локальный опыт альтернативной культуры, общее дискурсивное поле. Антон призывает не доверять академическому марксизму, который давно утратил ясность и свободу мысли в «схематозах» и культурных индустриях, производителях университетской схоластики. В этом тексте Антон пересобирает позицию органического интеллектуала в контексте расширения цифрового капитализма и форм контроля. Здесь возникает метафора, мифологическая форма Хохотунья – это именованная одним из видов чайки избыточная природа на грани нервного срыва, тело, материя, истина и субстанция, и, что может показаться на первый взгляд неожиданным, труд:

 

Субстанция (хохотунья): это свободный общественный труд, живая человеческая деятельность в её универсальности. Она обладает подлинной прозрачностью — совпадением сущности и явления в акте творчества (полета).

 

В своем третьем эссе «Круглый философ» Антон также упрекает одного из ведущих академических исследователей и критиков цифровых алгоритмов Пасквинелли в неорганичности и предательстве интересов пролетариата.

 

Не остается сомнений, что персональный крестовый поход Антона — продолжение пролетарской борьбы. От этой священной коровы сложно отказаться. Она питает искрометную критическую полемику, в ее честь весь карнавал разоблачительного веселья. Без нее сложно конструировать полноценную утопию.

 

Поэтому мне бы хотелось оставить в стороне очевидно актуальную, горячую линию критики цифровых информационных полей, прозрачности интерфейсов, стратегий академического контроля и сфокусироваться на линии труда. В проекте Антона Николаева Хохотунья, Ковчег и Свидетель – проводники, агенты, призванные автором чтобы изложить авторский концепт труда и творчества, или творчества и труда в их утопической совокупности. Свою программу переосмысления труда Антон Николаев излагает на Линиях.

 

Формально эссе «Ковчег имени», — это рассказ о полевых исследованиях новосибирского энтомолога Олега Ругаева, оно иллюстрировано его прекрасными фотографиями бабочек. Ругаев особо никого не ругает, немного недоволен методологией Щедровицкого, с которой ему в далекие времена кибернетического поворота довелось столкнуться, но появление этого факта в тексте скорее происходит по замыслу автора. Центральная линия эссе – критика методологического «схематоза» и поэтизация опыта полевого исследования, которое часть притчи о Ковчеге имени и в то же время и Манифест Свидетеля. Ругаев воплощение и проводник фигуры Свидетеля. Он балансирует между наукой и искусством, являясь одновременно научным сотрудником и художником. Его роль – пограничник на линии между наукой и ветром в курумнике. Его выбор между Големом и Хохотуньей не обсуждается. Антон Николаев предлагает интерпретировать работу Ругаева не как научную деятельность по формированию баз данных и тотального цифрового контроля за реальностью, а как художественную, насыщенную символическими и сакральными смыслами «форму экстремального интеллектуального артивизма». Задача автора эссе сконструировать акт свободного труда как
«эстетической и этической вспышки, восстанавливающей разорванную связь между субъектом и бытием».

 

Кстати, оказалось невозможно сходу найти в цифровом океане энтомолога Олега Ругаева, но некоторых маргинальных платформах можно встретить автора под ником multifidum. Поэтому спасибо Антону и Линиям за публикацию его фотографий в открытом доступе. Фотографии отличает высокое профессиональное мастерство и качество. Можно не сомневаясь назвать Олега Ругаева классическим реалистом. Снимки точно фиксируют объект, рассеянный свет формирует мягкую моделировку, приглашая зрителя к созерцанию и разглядыванию деталей паттернов рисунка крыльев бабочки. Размытость фона исключает все побочные сюжеты. Это не тот отпечаток реальности о котором писал Беньямин в техническую эпоху, формулируя концепт фотографического бессознательного. Если говорить о фотографическом языке Олега Ругаева, он лишен характерных для модернистской фотографии аффектированных ракурсов и интереса к специфичности фотографического медиа. Вероятно, эти качества фотографий рассматриваются Антоном Николаевым как образец описания без идеологических интерфейсов. И в этом принципиальное отличие его Свидетеля от Наблюдателя Джонатана Крэри. В тоже время любопытно, что сам Антон проявляет повышенную чувствительность к языку алгоритмов цифровых медиа, виртуозно встраивая в свой текст гиперссылки и эксплуатируя логики цифрового архива в собственных литературных целях. Как искушенный пользователь и киберпанк со стажем, он выстраивает скрытые подтексты, запускающее путешествие по периферийным маргиналиям паутины.

 

Для экстремального интеллектуального артивизма не так важен формальный метод и visual studies институциональной художественной критики, их Антон пока не разоблачает в отличии от научных академических дискурсов. Искусство остается еще одной священной коровой, на которой стоит утопическое мышление. Для Антона важен не формализм, а кантианское возвышенное, в котором эстетическое чувство напрямую сталкивается с бытием. В эстетическом акте для Антона важнее категории внимания и узнавания как формы непосредственного взаимодействия Свидетеля с Хохотуньей. Но полагаю само понятие искусства достаточно широко и поэтому требует уточнения и критического переосмысления. В сущности искусство устроено по принципу материального архива, исключающего предмет искусства из повседневной среды и являет собой прототип информационного тотального архива. Не стоит на мой взгляд исключать интерпретацию искусства как сакрализации акта творчества, на основе которой выстраиваются иерархии труда и легитимизируется рабский и отчужденный труд, как лишенные вдохновения. Как об этом пишет Симона Вейль, имевшая в этом вопросе личный опыт. Интересно, что она, как и Антон Николаев, исходила из кантовской традиции в описании труда и особое значение придавала акту внимания.

 

Вероятно будет более продуктивно далее перейти от искусства к размышлению об освобождении труда. Следы этой сокровенной мечты человечества можно обнаружить уже в книге Бытия, где присутствует иерархия труда. Высший — труд как божественное творение. Рангом ниже труд человека в саду Эдема трактуемый как творческое развитие человека. Труд после грехопадения вынужденный, за пропитание и предполагает страдание : «В поте лица твоего будешь есть хлеб…» (Быт. 3:19). В метафорическом описании труда Антон Николаев ближе всего к труду в Эдемском саду, но настаивает на «праве на ошибку, на боль и, прежде всего, на личную ответственность». Антон использует метафору «каторжного труда», то есть пролетарского. Здесь также возникает некоторое противоречие, между мечтой о радости освобожденного труда, коммунистической утопии о которой рассказывали в советской школе и каторгой. Хотелось бы при возможности прояснить этот вопрос с Антоном Николаевым. Можно лишь предположить, что в логике мифологического повествования, в отличии от научного, такое противоречие не существенно и выстраивает преемственность между трудом полевого исследователя и пролетария. В отличии от индустриальной эпохи, когда каторжный труд пролетария производил машины, в информационную эпоху пролетарским может быть назван труд производителей информации. То есть всех нас в том числе, кто пополняет базы данных, создает тотальный архив и сам является сырьем для цифровых платформ. В этом смысле Олег Ругаев идеальный герой нашего времени, способный передать нам опыт отчужденного пользователя архива, защищающим от подчинения логике информационных потоков и обещающим возможность изобретения новых моделей труда. С этой мыслью автора очень хочется согласиться.

 

Для понимания утопии Антона Николаева важна фигура Ковчега. Он очерчивает круг личных связей и языки малых сообществ, выстроенных в логике семьи или племени. Строя свой Ковчег Имен, автор эссе тоже становится Свидетелем, фиксируя научную фауну новосибирских энтомологов, формы художественного поведения московских концептуалистов, “круга заинтересованных лиц” (термин Льва Рубинштейна). Это, как мне кажется, стратегии близкие к практикам самоорганизации, прямой цифровой демократии, демократическому конфедерализму и парламенту вещей. Ковчег — это не системы и не интерфейсы, это всегда семья, — «человек с привязанностью обладает весом», считает Антон Николаев. Его утопической программе еще требуются уточнения, хотелось бы большей научной ясности в ключевых вопросах. Хочется надеяться на развитие сюжета и продолжение публикаций. Не исключено также, что автор просто обратился к жанру утопии, как яркой литературной форме, чтобы очертить свою идеологическую позицию на текущий момент. И она останется в прошлом, но не только в цифровом архиве, но и в наших воспоминаниях, как уходящее лето.